Света не считала себя человеком, которому нужно много.
Не требовала дорогих подарков, не ждала сюрпризов, не обижалась на забытые даты. За шесть лет замужества привыкла к тому, что Андрей — человек практичный: без лишних слов, без лишних трат, без лишних жестов. Она принимала это как данность — ну такой человек, бережливый, не романтик. У всех свои особенности.
Просто иногда его особенности давали о себе знать так, что становилось трудно дышать.
***
В начале марта она сказала за завтраком — легко, между делом, намазывая масло на хлеб:
— Андрей, я хочу позвать маму и Наташу на восьмое. Просто дома посидим, я приготовлю что-нибудь.
Андрей допивал кофе. Поставил кружку. Посмотрел на неё — спокойно, без раздражения, как смотрят, когда говорят очевидное:
— Твои гости — ты и плати. У меня своя мама есть, я на неё и трачусь.
Света опустила нож.
Посмотрела на него.
Он уже тянулся за телефоном — проверить что-то, переключиться. Сказал и забыл, как говорят о вещах, не требующих обсуждения.
— Что значит — ты и плати? — сказала она.
— Ну, то и значит. — Андрей пожал плечами. — Продукты, то-сё. Мои гости — я трачусь. Твои — ты.
— У нас общий бюджет.
— Общий — это для общих расходов. Квартира, еда, коммунальные. Твои гости — это не общее.
Света смотрела на него ещё секунду. Потом встала, убрала тарелку и вышла из кухни.
***
Она не кричала. Она считала — молча, про себя.
Новый год. Приехали его родители — мама, отец — и брат Дима с женой Олей. Шесть человек за столом. Она готовила два дня: холодец, салаты, горячее, торт. Продукты покупала в супермаркете на шесть тысяч с лишним — из общего счёта, карточкой, которой они оба пользовались. Андрей не сказал ни слова.
День рождения свекрови в ноябре. Она пекла торт — три часа на кухне. Покупала цветы, покупала подарок. Всё из общего.
Майские праздники. Его родители приехали на три дня — пожить, отдохнуть, побыть с сыном. Она готовила завтраки, обеды, ужины. Возила свекровь по магазинам. Из общего. Без разговоров.
И ни разу — ни разу за шесть лет — Андрей не сказал: мои гости, я плачу.
А теперь — её мама и сестра, один вечер, домашний стол — и вдруг стало считаться.
Света сидела на кровати и думала: он не специально. Он искренне не видит разницы. Вот что было страшнее всего — не жадность, не злой умысел. Просто картина мира, в которой его родственники — это семья, а её — гости.
***
Она не стала объяснять.
Попробовала — один раз, вечером того же дня. Сказала спокойно, без крика:
— Андрей, давай посчитаем. Новый год, День рождения твоей мамы, майские. Я ни разу не сказала «твои гости — ты и плати».
— Ну, это другое.
— Чем другое?
Он помолчал. Потом сказал:
— Ну, мои родители помогали нам. Когда ремонт делали — отец приезжал. Мама продукты привозила.
— Моя мама тоже привозила продукты. И сидела со мной, когда я болела.
Андрей посмотрел в сторону.
— Свет, ну ты всё усложняешь.
Усложняет. Хорошо.
***
Утром восьмого марта она поехала в магазин сама.
Взяла свою карту — личную, не общую. Купила всё, что нужно: красную рыбу, сыр, оливки, курицу для горячего, зелень, овощи, пирожные. Потратила столько, сколько считала нужным. Пришла домой, начала готовить.
Андрей был дома — сидел в комнате, работал или делал вид. На кухню заглядывал один раз — взял воды, увидел, что она готовит, ничего не сказал.
Мама приехала в шесть — в нарядной блузке, с букетом тюльпанов. За ней Наташа — сестра, с бутылочкой игристого и коробкой конфет.
Обнялись в прихожей. Наташа сразу пошла на кухню помогать — не спросила, просто взяла нож и начала резать овощи. Валентина Ивановна достала из сумки что-то завёрнутое в бумагу — оказалась Светина любимая пастила из магазина рядом с маминым домом.
— Специально зашла за ней, — сказала она просто.
— Мам, ну зачем.
— Затем, — сказала мама и пошла мыть руки.
***
Стол получился хороший.
Сидели втроём на кухне — Андрей не вышел, сослался на срочный отчёт. Наташа первые полчаса говорила про работу, про коллегу, которая довела её до белого каления, потом переключилась на соседей, потом вспомнила смешную историю из детства — как они со Светой однажды спрятали мамины туфли перед важным мероприятием и честно забыли куда.
Валентина Ивановна смеялась — по-настоящему, до слёз.
Света смотрела на них и думала: вот оно. Вот ради чего. Не ради праздника, не ради стола — просто ради этого смеха, ради мамы в нарядной блузке, ради любимой пастилы.
В какой-то момент Андрей всё-таки вышел.
Прошёл через кухню, открыл холодильник, взял контейнер с едой, которую Света готовила ещё вчера, и ушёл к себе.
Наташа посмотрела ему вслед. Потом посмотрела на Свету.
Света чуть качнула головой: потом.
Наташа кивнула.
***
Уходили около десяти.
В прихожей Наташа надевала куртку и говорила что-то про такси, про пробки, про то, что в следующий раз надо собраться у неё. Валентина Ивановна стояла рядом — уже в пальто, с сумкой.
Обняла Свету на прощание.
Обнимала дольше обычного — молча, крепко, так обнимают, когда слов не нужно и они всё равно не скажут того, что надо.
Света уткнулась лицом в мамино пальто — на секунду, не больше.
— Спасибо, что приехала, — сказала она.
— Ты что, — сказала мама. — Спасибо тебе.
Наташа помахала от лифта. Дверь закрылась.
Света постояла в прихожей.
***
Андрей вышел минут через двадцать — когда она уже мыла посуду.
Встал в дверях кухни. Посмотрел на стол, на тарелки, на бокалы.
— Ну что, хорошо посидели? — спросил он.
Света мыла тарелку.
— Хорошо, — сказала она.
— Наташка давно не была.
— Месяца два.
— Ну и хорошо, что приехала.
Он взял яблоко из вазы, надкусил, облокотился на косяк. Смотрел, как она моет посуду.
Света чувствовала его взгляд — спокойный, без вины, без неловкости. Он искренне считал, что вечер прошёл нормально. Что его слова были разумными и справедливыми. Что она сама всё организовала, сама заплатила, все приехали, поели, посмеялись — всё хорошо.
Он не понимал, что произошло. И, скорее всего, никогда не поймёт.