— Поставь коробку на стол и отойди от нее медленно, так, чтобы я видела твои руки, — ледяным тоном произнесла я, загораживая Вите выход в коридор.
— Алин, ну что ты опять начинаешь сценочки свои крутить? — муж вздохнул с таким страдальческим видом, будто это он только что отстоял двухчасовую глухую пробку под проливным дождем, а потом пер на пятый этаж без лифта пакеты с элитными деликатесами.
Он еще крепче прижал к своей куртке пузатый крафтовый пакет, из которого предательски торчал хвостик дорогой сыровяленой колбасы, а второй рукой бережно поддерживал квадратную коробку с авторским тортом. Тем самым тортом, который я заказала за две недели, внесла предоплату и о котором мечтала последние трое суток.
— Я не кручу сценочки, Виктор. Я констатирую факт: ты сейчас стоишь в уличной обуви на моем свежевымытом ковре и пытаешься вынести из дома еду, которую я купила на свои деньги для нашего с детьми праздника.
— Какого еще праздника? — искренне, до глубины души изумился муж. На его лице отразилась сложная мыслительная работа: он явно перебирал в уме дни рождения, годовщины и государственные выходные, не находя совпадений.
— Окончание первой четверти, Витя. У Вани две пятерки за сложные итоговые контрольные по математике, у Маши — первое место на внутренних соревнованиях по гимнастике. Мы договаривались посидеть всей семьей. У нас был план: вкусный ужин, чай с тортом, настольные игры и фильм.
— Ой, ну нашли повод! — Витя пренебрежительно отмахнулся, едва не уронив упаковку с отборными эклерами, которые тоже каким-то чудом оказались в его загребущих руках. — Четверть у них закончилась! Впереди еще таких четвертей — вагон и маленькая тележка. Макароны по-флотски сварите, вон, кусок фарша в морозилке валяется. А маме сейчас реально плохо. У нее обострение осенней хандры, давление скачет, кардиограмма, как она выразилась по телефону, «похожа на кардиограмму мертвой мыши». Ей нужны положительные эмоции! Врач сказал — эндорфины!
— И поэтому ты решил экспроприировать наши эндорфины? В виде двухкилограммового фисташкового торта с малиновым конфи, трех видов фермерского сыра, баночки красной икры и испанской мясной нарезки? Витя, ты в своем уме? Я отдала за это половину своего аванса!
— Деньги — это просто бумага, Алина, — философски изрек мой муж, аккуратно поправляя сползающий пакет с сырами. — А мать у меня одна. Моя мама — главная женщина в моей жизни! — заявил он с пафосом, достойным лучших подмостков драматического театра, гордо вскинув подбородок. — И она заслуживает самого лучшего. Вы-то молодые, здоровые, вам и так весело, а она всю жизнь на меня положила. Всё, Алина, не делай мне нервы, я поехал. Мама ждет, плачет у окна.
Виктор сделал ловкий обманный маневр, обогнул меня по дуге, как опытный форвард, и выскользнул за дверь. Щелкнул замок. На лестничной клетке застучали его торопливые шаги — он бежал так быстро, словно спасал святыню из горящего храма, а не уносил от собственных детей их законный десерт.
Я осталась стоять посреди коридора в пуховике, с которого еще капали мелкие капли осеннего дождя. В квартире повисла звенящая тишина. Воздух все еще пах дорогим кофе, ванильным кремом и легкими нотками копченостей — ароматами того праздника, который только что покинул наш дом в руках моего благоверного.
Надо сказать, что Маргарита Павловна, моя свекровь, была женщиной удивительной конституции. Ее здоровье было подобно швейцарским часам, но с одной специфической настройкой: оно давало критический сбой ровно в те моменты, когда ее сын собирался провести время со своей семьей.
Если мы планировали отпуск — у Маргариты Павловны случался приступ загадочной тахикардии, которую не фиксировал ни один прибор, но которая требовала присутствия сына у ее постели с кружкой бульона. Если мы собирались в кино — у нее непременно прорывало трубу (даже если сантехник был вчера), терялся кот (который вообще не выходил из квартиры) или поднималось давление от сюжета новостей по телевизору.
Но сегодняшнее представление побило все рекорды цинизма.
Я устало прислонилась к стене и закрыла глаза. Перед мысленным взором пронеслась вся эта бесконечная неделя: квартальные отчеты, сводные таблицы, придирки начальницы, ежедневная беготня по маршруту «работа — школа — секция — дом». Я держалась только на одной мысли — о пятничном вечере. Я представляла, как скину эти чертовы каблуки, налью себе бокал холодного вина, отрежу ломтик бри, а дети будут уплетать фисташковый торт, перемазав носы в сладком зеленоватом креме. Я планировала этот вечер, как генеральное сражение.
И вот результат: главнокомандующий сбежал к маменьке, прихватив весь провиант.
Из детской робко приоткрылась дверь. В щель просунулись две макушки — светлая, десятилетнего Вани, и с забавными косичками, семилетней Маши.
— Мам? — тихо позвал Ваня. — А папа ушел? А почему он забрал наши пакеты? Мы же в окно видели, как ты с ними шла.
— Мамочка, а торт? — Маша захлопала длинными ресницами, на которых уже начали предательски блестеть слезинки. — Тортик тоже уехал к бабушке Рите? Она опять заболела?
Я посмотрела на их вытянутые, расстроенные мордашки. Внутри меня словно что-то надломилось. Не было ни истерики, ни желания звонить Виктору и ругаться с ним до хрипоты, как это бывало раньше. Не было желания плакать от обиды на свою женскую долю. Вместо этого в груди разлилась кристально чистая, холодная и ослепительная ярость.
Значит, мама — главная женщина в его жизни. Значит, мы перебьемся макаронами из морозилки. Значит, праздник отменяется.
Я медленно расстегнула пуховик, сбросила намокшие сапоги и прошла на кухню. Открыла холодильник. На верхней полке сиротливо лежал кусок каменного фарша по акции и половина засохшей луковицы. На столе стояли три пустые кружки, приготовленные для чаепития. Идеальный натюрморт семейной жизни с Виктором.
Я достала фарш, с глухим стуком бросила его в раковину. Включила горячую воду. Затем обернулась к детям, которые робко жались в дверях кухни, ожидая моей реакции.
— Знаете что? — я вдруг широко и абсолютно искренне улыбнулась. — Бабушке Рите сейчас торт нужнее. А мы с вами фарш есть не будем.
— А что будем? — шмыгнула носом Маша.
— Мы будем есть пиццу. Самую большую, с двойным сыром. И закажем к ней ведро шоколадного мороженого.
Дети недоверчиво переглянулись, но их глаза моментально загорелись.
— Идите выбирайте фильм, — скомандовала я, доставая смартфон. — Я сейчас все организую. И у нас будет самый лучший праздник.
Дождавшись, пока они с радостным визгом умчатся в гостиную, я оперлась руками о столешницу и глубоко выдохнула. Иллюзии рассыпались, как подсохший корж того самого фисташкового торта. Десять лет брака, десять лет компромиссов, уговоров и попыток стать для него если не «главной», то хотя бы важной женщиной, закончились сегодня. Из-за коробки сладостей и палки колбасы. Как же это нелепо и как же жизненно.
Я посмотрела на замороженный фарш. И вдруг поняла: я больше не хочу быть массовкой в этом театре одного актера и его матушки.
Я открыла приложение услуг на телефоне и быстро напечатала сообщение мастеру:
«Срочная замена дверных замков. Сегодня. Двойной тариф за скорость». Читать 2 часть...