Довелось мне недавно в больнице полежать. Нет-нет да и напомнит о себе проклятая болезнь. Как говорится каждое утро в нашем заведении начинается одинаково. Больничная палата, как и любое замкнутое пространство, имеет свой собственный ритм. Утро здесь начинается с мерного постукивания градусников, затем – суета умывальника, легкое прихорашивание и, наконец, долгожданное ожидание завтрака. Десять коек, десять судеб, и каждый в этот предрассветный час занят своим. Кто-то погружен в газетные заголовки, кто-то, словно кладоискатель, роется в тумбочке, перебирая лекарства и забытые мелочи. Я же, как и многие, предпочитаю виртуальный мир, бездумно листая ленту новостей на экране смартфона.
Дверь палаты отворилась, и вместе с санитарочкой вплыла она – пожилая, ничем не примечательная женщина. Окинув взглядом нашу обитель, она кивнула, словно приветствуя каждого из нас.
– Здравствуйте, девушки хорошие! – прозвучал ее голос, мягкий, но с легкой хрипотцой.
Свободная койка оказалась рядом со мной.
– Проходите, вот сюда. Располагайтесь.
Санитарочка взбила тощую подушку и исчезла так же бесшумно, как и появилась. Женщина, с глазами, полными усталости, прежде чем присесть, водрузила на тумбочку внушительную бутыль с темной водой. На мой недоуменный взгляд она ответила:
– Это вода с нашей речки. Городскую, хлорированную, не признаю. Пью только свою, деревенскую. Речка у нас чистая, летом от кувшинок желто. Запомни, – она посмотрела мне прямо в глаза, – в худой воде кувшинка ни в жизнь не вырастет.
Я согласно кивнула, чувствуя, как в голове зарождается какая-то новая мысль. Женщина присела на кровать, чуть покачалась на пружинной сетке, которая, казалось, вот-вот сдастся под ее весом.
– Мой-то Митрий летом этих кубышек полный букет приносил. Ой, умора! Сам-то мелкой, как поплавок. Нырнет, а его на поверхность выносит! Принесет, в банку сунет, говорит: «Ничего для тебя, Варвара, не жалко».. Моложе он был меня немножко.
– А сколько вам лет? – не удержавшись, спросила я.
– А вот токо вчера сорок два исполнилось.
«Как 42?» – хотелось выкрикнуть мне, но я вовремя сдержалась. Мне-то 57, и я всегда считала, что выгляжу моложе. Но, как говорится, нам всем так кажется. Приглядевшись внимательнее, я вдруг обнаружила, что Варвара вовсе не невзрачная. Когда она улыбалась, ее лицо преображалось, становилось очень даже красивым, с какой-то озорной искоркой в глазах.
– Я на скотном дворе работаю, с флягами приходится возиться. Вот потаскала и грыжу заработала! Операцию надо делать. Вот только дома то сейчас.. Митрий ведь первый был у меня. Ох, девка, если бы ты знала, как я его люби-и-ла!
Варвара произнесла это так искренне, всем сердцем, что я на минуточку насторожилась. Понимала, что так говорят только о самом сокровенном. Но в этом напевном глаголе «Любила» проскальзывало что-то еще. Казалось, есть второй муж, которого она, вероятно, не любит, который для нее – лишь обыденность.
Женщины в палате отложили свои дела, притихли, слушая мою собеседницу. А голос Варвары, певучий и завораживающий, раздавался дальше:
– С детства мы с Митькой вместе. И дома наши рядышком. Бывало, зимой ноги в катанки суну, коньки к ним привяжу и к нему, к Митьке. До сумерек на льду барахтаемся. А летом за грибами, за ягодами – и все вместе, все рядком. Нам с Митюней всегда по пути, соседи же…
И вот так, день за днём, год за годом, мы и росли. Он всегда был моим защитником, моим другом, моей тенью. А я для него – его Варварой, его солнышком, его смехом. Когда пришло время жениться, никто и не удивился. Все знали, что мы с Митькой – одно целое. Свадьба была скромная, но весёлая. Вся деревня гуляла, песни пели, плясали до упаду. А мы с Митькой стояли рядом, держась за руки, и казалось, что весь мир принадлежит нам двоим.
Жили мы душа в душу. Работали вместе, дом строили, детей растили. Двое дочек у нас было. Крепкие, здоровые, в Митьку пошли. Он их любил без памяти, баловал, но и строгость знал. А я… я просто любила его. Любила его руки, его смех, его молчание. Любила, как он смотрел на меня, как будто я была самой красивой женщиной на свете.
Но жизнь, она ведь такая штука, непредсказуемая. Не успели мы оглянуться, как дети выросли, разлетелись кто куда. В город девки уехали, замуж вышли. И остались мы с Митькой вдвоём, как и начинали. Только уже не молодые, а с морщинками на лицах, с сединой в волосах.
И вот однажды… – голос Варвары дрогнул, и она на мгновение замолчала, словно собираясь с силами. – Однажды Митька пошёл на речку рыбу ловить. А я дома осталась, обед готовила. Ждала его, ждала… А он всё не идёт. Сердце моё не на месте, чую, что-то неладное. Побежала на речку, а там… – она закрыла глаза, и по щекам потекли слёзы. – Там его лодка перевёрнутая, а его самого нигде нет. Искали всем миром, но так и не нашли. Речка забрала его, моего Митьку. Не вынырнул мой поплавок. В палате стояла полная тишина. Никто не смел нарушить эту скорбную исповедь. Варвара вытерла слёзы тыльной стороной ладони и продолжила, голос её стал тише, но не менее проникновенным.
– С тех пор я и живу одна. Ну, как одна… Дочери приезжают. Но это не то. Не то без Митьки. Пустота в душе, понимаешь? Как будто часть меня умерла вместе с ним.
Я кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу.
– А потом… потом появился он. Мой второй муж. Хороший человек, работящий. Но… – она развела руками, – не Митька. Не Митька, и всё тут. Я его уважаю, ценю, но той любви, что была с Митькой, нет. И не будет уже. Он это понимает, наверное. Никогда не спрашивает, почему я так часто вспоминаю Митьку. Просто молчит и слушает.
Варвара вздохнула, словно сбросив с плеч тяжёлый груз.
– Вот так и живу. С воспоминаниями о Митьке, с бутылью воды из нашей речки. Она мне его напоминает. Чистая, как его душа. И кувшинки на ней, жёлтые, как его улыбка. А грыжа… грыжа – это ерунда. Главное, чтобы дома всё было хорошо. Чтобы мой второй муж справился. Он ведь тоже хороший. Просто… не Митька.
Она улыбнулась, и в этой улыбке сквозила такая глубокая печаль, такая нежность и такая сила, что я поняла: Варвара – это не просто женщина, это целая история, целая жизнь, полная любви, потерь и несломленной веры. И эти сорок два года, о которых она говорила, – это не возраст, это лишь цифра, за которой скрывается мудрость, накопленная за долгие годы.
Варвара продолжила:
- А тут на ферму шабашники приехали. Что ни вечер, они в клубе отираются. И вот как-то присела я к трюмо, включила лампу настольную и в зеркало всмотрелась. А оттуда на меня смотрит бабенка, не старая и не молодая, и такие глаза у неё потухшие. Разве может такая мужику понравиться? И не поверишь, взяла я тюбик с помадой, по губам мазнула и на глаза чуточку синевы наложила. Косынку шёлковую на плечи повязала и в клуб пошла. Стою там стенку подпираю. Смотрю, отделился один шабашник и ко мне идет. Можно, говорит, пригласить вас. А я головой кивнула в знак согласия. Танцуем, разговариваем. Представился Эдуардом. У него жена была красавица. Только вот уехал он деньги зарабатывать, а жена загуляла. Ушла. Развелись они, конечно. А теперь вот, говорит, на себя одного и работать противно. Если бы какую женщину порядочную встретил, так бросил бы к чертям эту шабашку. На себя, на свою семью только бы и работал.
Выслушала я его и предложила. Приносите, говорю, ваше бельишко постирать, я борща наварю, котлеты наверчу. Через день он пришёл. И остался. Подошло время уезжать, а я чувствую, что тяжёлая. Молчать не стала, сказала как есть. Говорю, тебя вот провожу, а потом сына ждать стану... Молчал Эдуард, а наутро уехал. А я даже не заплакала.
Ну, думаю, скатертью дорога. И в это время другие мысли меня одолевают: ребенку отец нужен. Родился мальчик. Дмитрий. Митенька мой.
Как-то вечером лежу с ним на печке, слышу стук в дверь. Эдуард явился. Посмотрел на Митю, а тот накормленный с тепла в кроватку положенный спит сладко да посапывает.
- Варвара, - позвал. А ведь парень-то вылитый я! И то, что ты его именем твоего первого мужа назвала, не возражаю. Пусть память будет.
Стоим мы с ним над кроваткой, любуемся. Так и стали жить. Девки мои не осуждали. Наоборот, привязались и к брату, и к Эдику. Расписались мы. Живём вот.
- А вы его любите? - спросила я.
- Эх, девка. Не поймешь ты. Митю я любила, а Эдик — это семья. Сын.
Каша и обед с ужином Варваре не полагались. На следующее утро ей сделали операцию. А вечером в палату впорхнули две женщины. С коробкой торта, с цветами.
- Мам, ты ешь всё, что дают! Характер не показывай! - говорила одна.
- Мама, поправляйся! Слышишь, мама! - вторила другая.
Раскидали веером уйму слов и убежали по своим делам. И уже после ужина пришёл Эдуард. В руке корзина. Спокойно встретил наши любопытные взгляды и лишь время от времени отводил неулыбчивые глаза. Высокий, сильный, с сросшимися бровями казался суровым.
Но вдруг словно ветерок пробежал и прогнал серые облака. Эдуард медленно застенчиво улыбнулся и, присев на край кровати, взял Варвару за руку.
- Ну, мать, совести у тебя нет. Напугала нас с Митькой.
Варвара погладила мужа по щеке.
- Заросший, небритый.
- Да понимаешь, мать, я колодец копал, потом погреб чинил. Сейчас вот парня у соседей оставил, сам на мотоцикле в город. К тебе. Вот тут творог привез, мед и окорока кусок. Ешь и поправляйся скорее.
Наклонился и ткнувшишь губами куда-то Варваре в ухо вышел.
Я почему-то улыбалась. Мне была приятна эта сцена.
- А ведь мне кажется, что вы лукавите, Варвара. Ведь вы любите своего Эдика. Просто это другая любовь. Щедро приютившая ту, первую.
Варвара ничего не ответила. Она уже крепко спала, улыбаясь чему-то во сне.
