Очнулся я не постепенно, а мгновенно. Словно кто-то щелкнул выключателем в моем сознании: только что была тьма и пустота, и вот я уже стою, вжимаясь спиной в шершавый, холодный камень. Голова гудела, но не от боли, а от звенящей пустоты. Я попытался ухватиться за хоть какую-то мысль, за обрывок воспоминания — и не нашел ничего. Моя память была чистой, выскобленной до блеска комнатой, в которой не осталось ни единой пылинки прошлого.
Ни имени. Ни лица. Ни дома. Ни единого человека, которого я мог бы назвать близким.
Только одно, врезанное раскаленным железом в самую суть моего существа: голос. Женский голос, холодный, как лезвие гильотины, и не терпящий возражений. Он звучал эхом в этой пустоте, повторяясь снова и снова. «Ты натворил дел. Ты причинил боль. За это ты отправишься туда, откуда нет возврата». Это был не просто приговор судьи. Это было изгнание из самого понятия жизни.
Осознание этого ударило под дых. Меня вышвырнули сюда, в этот лабиринт из камня и мрака, как сломанную вещь. Но что-то во мне, какой-то животный инстинкт, отказался подчиняться. Я не помнил, кто я, но мои ноги помнили, что такое бежать. Руки помнили, что такое бороться.
Когда тяжелая, окованная ржавым железом дверь за моей спиной с лязгом захлопнулась, отрезая меня от того, что могло бы быть свободой (или просто другим коридором), я не стал ждать. Я рванул вперед, в непроглядную темень. Воздух здесь был спертым, сырым и древним, пахло плесенью и тленом. Тишина давила на барабанные перепонки, делая каждый мой судорожный вдох оглушительно громким.
А потом тишина умерла.
Где-то далеко позади, эхом отражаясь от сводчатых потолков, родился звук. Цокот. Множество тяжелых лап, бьющих по каменным плитам. Это был не просто бег. Это была размеренная, неумолимая поступь смерти. Они не лаяли, не рычали. Они просто бежали. Цок-цок-цок-цок. Звук нарастал, заполняя собой всё пространство, становясь громче моего собственного пульса.
Меня нашли. Страх, липкий и холодный, пророс изнутри, сковывая движения, но ноги понесли меня сами. Я бежал, спотыкаясь о неровности пола, расшибая плечи о стены на поворотах. Коридоры, казалось, не имели конца, множились, раздваивались, уводили в никуда. Я пробежал, наверное, метров четыреста, может, больше. Счет времени потерялся, осталась только одна мысль: бежать, бежать, бежать…
И тут, словно в насмешку, или в последней попытке судьбы дать мне шанс, в стене справа проявился прямоугольник чуть более густой тьмы. Дверь. Не заперто. Я навалился на нее плечом, влетел внутрь и, захлопнув створку, прижался к ней спиной, пытаясь отдышаться и унять дрожь в руках, чтобы нащупать засов.
Засов был. Огромный, ржавый брус. Но пока я возился с ним, пытаясь сдвинуть его с места, цокот в коридоре внезапно стих. Абсолютная, мертвая тишина ударила по ушам. Они остановились. Прямо за этой дверью.
Времени не осталось. Я бросил засов и, развернувшись, лихорадочно оглядел комнату. Сквозь мутное, почти черное стекло узкого окна пробивался призрачный свет, выхватывая из мрака очертания огромной кровати царя или короля какого-нибудь. Тяжелой, дубовой, с пологом, свисающим почти до пола.
Я рухнул на колени и, словно червь, ввинтился под кровать. Пыль веков тут же забилась в нос и горло, пахло мышами и затхлостью. Я замер, вжавшись лицом в холодный камень, стараясь даже не дышать.
Секунды растянулись в вечность. Тишина давила так, что, казалось, лопнут барабанные перепонки. А потом я услышал, как скрипнула дверь.
Лязгнул металл засова, который я не успел закрыть. С легким, едва слышным скрипом петли дверь отворилась. Первое, что я увидел из-под края покрывала, — это лапы. Огромные, размером с мою голову, с черными, как смоль, когтями, которые царапали каменный пол, когда звери переступали с ноги на ногу.
Их было двое. Они вошли не сразу. Сначала просто стояли на пороге, и я слышал их тяжелое, влажное дыхание. Воздух в комнате наполнился запахом псины, сырой шерсти и чего-то сладковато-гнилостного. Они медленно обошли комнату по периметру. Я видел только их лапы, но чувствовал всем своим существом, как их взгляды ощупывают каждый угол.
Один пес, тот, что слева, был пепельно-серым. Но внимание приковывал другой. Тот, что справа. Его лапы были массивнее, чернее самой тьмы под кроватью. Он двигался бесшумно, но в каждом его движении чувствовалась пружинистая, звериная мощь.
Они прошли мимо. Еще шаг. Еще. У меня вырвался беззвучный выдох, когда их лапы скрылись из поля зрения, направляясь к выходу. Я уже представил, как они уходят, как я снова остаюсь один в этой комнате…
И тут черный пес остановился.
Я не видел его, но физически ощутил, как он замер. А затем услышал, как воздух втягивается в его ноздри долгим, свистящим вдохом. Он учуял. Мой запах. Мой страх. Мой холодный пот.
Тяжелые лапы развернулись. Медленно, неумолимо, они приблизились к кровати и остановились в каком-то полуметре от моего лица. Я смотрел на эти лапищи и чувствовал, как желудок сжимается в ледяной комок.
А потом в щель под нижней частью кровати просунулась голова.
Огромная башка, размером с добрую тыкву. Шерсть на ней была чернее безлунной ночи, местами свалявшаяся в колтуны. Но самое страшное — это были глаза. Два раскаленных угля, два красных огня, которые горели в этой темноте ненавистью и голодом. Они смотрели прямо на меня. В них не было ни мысли, ни жалости — только чистая, первобытная злоба.
Пес зарычал. Это был не просто звук, это была вибрация, проходящая сквозь камень, сквозь мое тело, заставляющая вибрировать каждую косточку. Рык нарастал, переходя в горловое утробное урчание. Из его пасти, из-под клыков, желтых и острых, как кинжалы, на пол закапала густая, черная слюна. Она шипела, прожигая пыль на камне.
Рядом появилась вторая морда, серая, но я почти не смотрел на нее. Все мое существо было приковано к тому, справа. Он был воплощением ужаса. Его агрессия была осязаемой, как удар током. Он был чуть крупнее, чуть страшнее, чуть ближе к тому, чтобы в любой момент рвануть вперед и разорвать меня на куски прямо здесь, под этой кроватью.
Я лежал, вжавшись в пол. Сердце билось где-то в горле, в висках, в глазах. Оглушительный стук «бум-бум-бум» заполнил всю мою голову, заглушая даже рычание. Я чувствовал, как по щекам текут слезы. Не от боли, не от обиды. От абсолютного, всепоглощающего ужаса и осознания собственной ничтожности перед этой слепой звериной яростью.
Я смотрел в эти красные глаза и понял. Я понял всё. Судья была права. Я натворил что-то такое, за что расплата будет именно такой. Не быстрой смертью, а медленным, выматывающим душу страхом в кромешной тьме, с этими горящими глазами в качестве последнего, что я вижу в этой жизни. Выхода нет. Спасения нет. Я не выйду отсюда. Никогда.
Грудь сдавило так, что дышать стало невозможно. Каждая мышца тела была напряжена до предела, готовая взорваться судорогой. Я смотрел в эту бездну, горящую алым пламенем, и чувствовал, как отчаяние, тяжелое, как вся эта каменная громада замка, давит на меня, ломая остатки воли.
Красные глаза плыли, расплывались в мокрой пелене. Стук сердца стал неровным, прерывистым. Сначала замедлился, а потом сорвался в бешеный, хаотичный движение. Воздуха не хватало катастрофически. Я пытался вздохнуть, но грудь не слушалась, сдавленная невидимым обручем. Черная слюна капала все ближе. Рык перешел в визгливый, нетерпеливый скулеж.
И в этот момент, когда ужас достиг своего пика, что-то во мне оборвалось. Словно лопнула струна, натянутая до предела. Напряжение, страх, отчаяние — всё это схлопнулось в одну ослепительно-черную точку.
Красные глаза псов и комнату начало затягивать густой, непроницаемой тьмой. Она поднималась от углов, выползала из-под кровати, заливала собой всё. Я проваливался в неё, как в холодную болотную жижу. Она заливала уши, заглушая рычание, застилала глаза, гася адский свет, заполняла рот, не давая сделать последний вздох.
Последнее, что я почувствовал, было не боль, а странное, пугающее облегчение. Всё кончилось.
Я упал в чёрную и тёмную бездну небытия, так и не узнав, что же я натворил, и были ли эти псы реальностью или лишь продолжением моего бесконечного наказания.