Егор вышел из зоны на рассвете. В спину дышали холодом Уральские горы, впереди лежала трасса, по которой редкие лесовозы тащили кругляк. Три года, два месяца и семь дней. Он считал каждый, хотя зарекся считать. Свобода пахла соляркой, прелой хвоей и ещё чем-то, отчего щипало в носу. Весна. Настоящая, живая.
На вокзале в Сосьве он купил билет до Ивделя, потом на перекладные до посёлка Полуночное. Там, в двадцати километрах от жилья, стояла изба, доставшаяся от деда. Егор не знал, зачем туда едет. Может, спрятаться от людей. Может, вспомнить, каково это — когда никто не командует «подъём» и не считает зубы по утрам.
В Полуночном он сошёл с попутного УАЗа. Дальше — пешком, по старой лесовозной дороге, которая заросла молодым осинником. Рюкзак за спиной тянул лямками плечи, но это была привычная тяжесть. В зоне он таскал камни, бетон, мешки с цементом. Тело помнило.
К вечеру начал накрапывать дождь. Егор натянул капюшон бушлата, прибавил шагу. До избы ещё километров восемь, а темнеет в тайге быстро. Он шёл, глядя под ноги, и думал о том, что ничего не изменилось. Лес такой же глухой, люди такие же далёкие. И он такой же — битый жизнью, одинокий, злой.
Сначала он подумал, что ему показалось. Ну, мало ли в тайге звуков — птица, зверь, ветка хрустнет. Но звук повторился: тонкий, высокий, похожий на плач ребёнка.
Егор остановился. Прислушался. Сердце заколотилось чаще — не от страха, от нехорошего предчувствия. Он свернул с дороги, пошёл на звук, раздвигая мокрые ветки. Через сотню метров вышел на небольшую поляну.
Их было двое. Мальчик лет семи и девочка лет пяти. Они сидели под большой елью, прижавшись друг к другу, и дрожали. Оба в лёгких курточках, не по погоде. Мальчик сжимал в руке обломок ветки, пытаясь заслонить сестру.
Егор замер. Он не знал, что говорить. В голове пронеслось: сбежали? потерялись? подкинули? Он сделал шаг вперёд, и мальчик вскинул голову. Глаза — дикие, как у зайчонка, в которого уже целятся.
— Не подходи! — крикнул мальчик тонким, срывающимся голосом. — У меня нож!
Ножа у него не было. Был сучок, заточенный о камень. Егор это сразу понял. Он медленно опустился на корточки, стараясь не делать резких движений.
— Свои, — сказал он хрипло. — Не бойтесь.
Девочка всхлипнула и уткнулась лицом в плечо брата. Мальчик не опускал ветку, но в глазах его плескалась такая отчаянная мольба, что у Егора перехватило горло.
— Где взрослые? — спросил он, хотя уже знал ответ.
— Нету, — выдохнул мальчик. И вдруг разревелся, громко, навзрыд, уронив голову на колени. Девочка завыла следом.
Егор поднялся. Оглядел поляну. Следы вели от дороги — примятая трава, сломанные ветки. Кто-то привёл их сюда и бросил. Специально. Чтобы не нашли.
Внутри всё оборвалось. Он знал это чувство — когда тебя выбрасывают, как мусор. Когда ты никому не нужен. Когда мать пьёт, а отец давно сбежал. Только ему тогда было двенадцать, и он выжил. А эти — малышня. До утра не дотянут, если не помочь.
— Вставайте, — сказал Егор, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но не грубо. — Пошли со мной. Тут недалеко изба есть. Там тепло, сухо. Еда есть.
Мальчик поднял заплаканное лицо.
— Вы дядя хороший?
Егор усмехнулся горько.
— Нет, пацан. Я уголовник. Только другой помощи у вас всё равно нет.
Мальчик подумал секунду, потом кивнул и поднялся, таща за собой сестру. Она была совсем слабая, губы синие. Егор скинул рюкзак, достал сухой свитер, замотал девочку поверх куртки. Потом подхватил её на руки.
— Идти можешь? — спросил у мальчика.
Тот кивнул, шмыгнул носом и зашагал рядом, цепляясь за рукав бушлата.
...
В избу ввалились, когда уже совсем стемнело. Егор зажёг керосиновую лампу — дедову, ещё рабочую, — растопил печь. Дети сидели на лавке, не шевелясь, и смотрели на огонь, как заворожённые. Егор сварил кашу из пакета, разлил по мискам. Мальчик ел жадно, давясь, девочка клевала носом, но тоже жевала.
— Как зовут? — спросил Егор, когда они насытились.
— Меня Димка, а её Катя, — ответил мальчик. Глаза у него слипались.
— Откуда вы?
— Из Серова. Мы там живём. С мамой и с дядей Колей.
— С отчимом?
Димка мотнул головой и замолчал. Егор не стал давить. Достал с полки старые одеяла, постелил на полу поближе к печи. Дети улеглись, прижавшись друг к другу, и через минуту оба спали.
Егор сидел у печи, курил в приоткрытую дверцу, смотрел на угли. Мысли ворочались тяжёлые. Что делать? Заявить в полицию — значит, объяснять, кто он, откуда взялся. Могут пришить похищение, побег, чёрт знает что. Не заявить — детей надо кормить, лечить, выводить к людям. А тайга — она ошибок не прощает.
Он вспомнил свой побег из дома. Ему тогда тоже кто-то помог — старый охотник, встретил в лесу, накормил, дал денег на билет до города. И ничего не спросил. Просто сказал: «Живи, парень. Люди разные бывают». Егор никогда не забыл этого старика. Может, сейчас его очередь.
...
Утром Катя проснулась с температурой. Дышала тяжело, кашляла. Егор пощупал лоб — горел. В аптечке был только стрептоцид и пара таблеток анальгина. Он растолок стрептоцид, смешал с водой, заставил девочку выпить. Она морщилась, но пила послушно, глядя на него огромными глазами.
— Дядя, а мы ум..рём? — спросила она тихо.
Егор сглотнул.
— Не умр..ёте. Я не дам.
— А вы кто? — спросил Димка, сидевший на лавке и наблюдавшей за его действиями.
— Я Егор. Можно просто Егор.
— А почему вы в тюрьме сидели?
Егор усмехнулся. Дети — они всегда прямо спрашивают.
— Дрался. Людей покалечил.
— Плохих?
— Не знаю. Может, и плохих. Только суд решил, что я виноват.
Димка подумал.
— А нас дядя Коля бил. И маму бил. А потом сказал, что мы ему надоели, и увёз в лес. Сказал, сейчас вернётся, и ушёл.
У Егора кулаки сжались сами собой. Он заставил себя успокоиться.
— Ладно. Выздоравливать будем. А там разберёмся.
Три дня он выхаживал Катю. Поил травяным отваром, который сам собирал, кормил кашей, по очереди с Димкой рассказывал сказки — те, что помнил из детства. Димка держался молодцом: таскал дрова, помогал топить печь, следил, чтобы сестра не скидывала одеяло. Егор смотрел на них и думал, что, наверное, впервые за много лет чувствует что-то, кроме злости и тоски. Какое-то тепло разливалось в груди, мешаясь с тревогой.
На четвёртый день Катя пошла на поправку. Села, попросила есть, даже улыбнулась. Егор понял: пора выбираться. Продукты заканчивались, до ближайшего посёлка двадцать километров, и идти надо быстро, пока не грянули настоящие холода.
Он собрал рюкзак, упаковал детей во всё тёплое, что нашёл в избе. Димке достался дедов ватник, Кате — шерстяной платок и огромные валенки. Вышли на рассвете.
...
Тайга встретила настороженной тишиной. Дорога, по которой Егор шёл сюда, была завалена буреломом, пришлось петлять. Он нёс Катю на закорках, Димка семенил рядом, хватаясь за ремень рюкзака. Шли медленно, часто отдыхали. Егор молился про себя, чтобы никто не встретился — ни зверь, ни человек. Люди могли быть опаснее зверей.
К вечеру вышли к зимовью — маленькой охотничьей избушке. Егор знал о ней от деда. Заночевали. Дети быстро уснули, а он сидел у окна, глядя в темноту, и думал, что будет дальше. Сдать их в детдом? Найти мать? Но мать, судя по рассказу Димки, такая же жер..тва. А может, и сообщница. В любом случае, детям там не место.
Утром пошли дальше. Егор чувствовал, что силы на исходе, но гнал себя. Ещё километров пять, и выйдут к посёлку. Там есть больница, милиция. Там он передаст детей с рук на руки и что? Снова побег? Снова прятаться?
Он представил, как уходит один в тайгу, а они остаются среди чужих людей, в казённых стенах, без защиты. И внутри всё перевернулось. Он не мог их бросить. Не сейчас. Не после того, как они смотрели на него, как на единственного спасителя.
— Дядя Егор, — позвал Димка. — А вы с нами останетесь?
Егор остановился. Посмотрел на мальчика — серьёзного, сжавшего губы в нитку, на Катю, которая доверчиво обнимала его за шею.
— Останусь, — сказал он вдруг. — Куда ж я от вас денусь.
...
В посёлок они вошли под вечер. На околице их встретил мужик на тракторе, удивился, спросил, откуда дети. Егор коротко объяснил: нашёл в тайге, брошенные, надо в больницу. Мужик покачал головой, посадил всех в кабину и довёз до фельдшерского пункта.
Дальше была суета, расспросы, полицию. Егора забрали в отделение. Он рассказал всё как есть — кто он, где был, как нашёл детей. Не соврал ни слова. Следователь, молодой лейтенант, слушал и качал головой.
— Статья у вас, Егор Иванович, тяжёлая. Условно-досрочное вы не заработали, побег — это новое дело. Но тут такая петрушка: дети подтверждают, что вы их спасли, а не похитили. Мы уже связались с Серовом, там мать написала заявление — мол, сожитель их вывез и бросил. Его сейчас ищут.
— А дети? — спросил Егор.
— Пока в приёмнике. Потом, скорее всего, в детдом. Мать лишили прав — пьёт, не работала, сожитель уголовник. Так что…
Егор молчал, смотрел в стол. Лейтенант вздохнул.
— Есть вариант. Вы их спасли, фактически жизнь сохранили. Можете ходатайствовать об опеке, если докажете, что исправились. Но это долго, и с вашей биографией…
— Я понял, — перебил Егор. — Спасибо.
Ночью в камере он не спал. Вспоминал, как Димка сжимал его руку, когда они шли через бурелом, как Катя шептала: «Дядя Егор, не уходи». И понимал, что назад дороги нет. Он не сможет жить, зная, что они где-то там, одни.
...
Через неделю Егора перевели в СИЗО областного центра. Дело о побеге — побег был, факт — заводили, но адвокат, назначенный государством, сказал, что есть шанс на смягчение. Спасение детей, явка с повинной, раскаяние. Судья может учесть.
А ещё через месяц пришла весточка. Димка и Катя написали письмо — карандашом, с кучей ошибок, но от всего сердца. «Дядя Егор, мы вас ждём. Мы знаем, что вы хороший. Приезжайте к нам, мы будем жить вместе. Мы вас любим».
Он перечитывал письмо сто раз, и каждый раз глаза становились мокрыми. Уголовник, зэк, битый жизнью мужик — а тут сидит и ревёт над детскими каракулями.
...
Суд состоялся в июне. Обвинение в побеге подтвердилось, но адвокат привёл свидетелей — фельдшера из Полуночного, лейтенанта, даже тракториста, который подвёз детей. И главное — зачитали письмо из опеки: дети хотят, чтобы Егор стал их опекуном, другой родни нет, мать лишена прав, сожитель арестован. Егор характеризуется положительно, в колонии не имел взысканий, работал.
Судья, женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами, посмотрела на Егора поверх очков.
— Подсудимый, вы осознаёте, что берёте на себя ответственность за двоих детей? Вы понимаете, что это не игрушки?
— Понимаю, — сказал Егор, и голос его не дрогнул. — Я их не брошу. Никогда.
Судья кивнула. Приговор: два года условно, с испытательным сроком три года. И рекомендация органам опеки рассмотреть вопрос о назначении Е.И. Воронцова опекуном несовершеннолетних.
...
Он вышел из здания суда, щурясь на солнце. На скамейке сидели Димка и Катя, рядом — соцработница, пожилая женщина с добрым лицом. Катя первой увидела Егора, соскочила и побежала к нему, спотыкаясь в новых сандаликах.
— Дядя Егор!
Он подхватил её на руки, прижал к себе. Подошёл Димка, шмыгнул носом, уткнулся лбом ему в бок.
— Всё, — сказал Егор, глотая слёзы. — Теперь вместе. Навсегда.
...
Прошло три года. Егор работал в лесничестве, получил жильё от государства — маленький домик на окраине посёлка. Димка пошёл в школу, Катя — в подготовительную группу. По вечерам они собирались за столом, делали уроки, разговаривали. Егор рассказывал им о тайге, о деде, о том, как важно быть честным. Димка мечтал стать лётчиком, Катя — врачом, лечить зверей.
В воскресенье они ходили в лес. Егор учил детей разбираться в следах, собирать грибы, не бояться глухих мест. Катя таскала в кармане шишки и сухие ягоды, Димка носил с собой самодельный нож — тот самый, что когда-то заточил о камень.
— Пап, — спросила однажды Катя, глядя, как Егор чинит крыльцо. — А ты правда был уголовник?
Егор замер, потом отложил молоток, притянул её к себе.
— Правда, дочка. Только теперь я другой. Вы меня сделали другим.
Катя серьёзно кивнула и побежала к брату, который мастерил скворечник.
Егор смотрел на них и думал: жизнь — странная штука. Иногда, чтобы спастись, нужно спасти кого-то. И нет большего счастья, чем слышать, как тебя называют папой.
В тайге шумели сосны. За окном цвела черёмуха. Дом был полон света и детских голосов.
А это, наверное, и есть настоящая свобода.