Осень в тот год стояла долгая и тёплая.
Бабье лето растянулось чуть не на весь октябрь: дни были ясные, тихие, с прозрачным воздухом и золотыми рощами, а по ночам уже примораживало, и лужи затягивались хрупким ледком, который с утра весело хрустел под ногами. Волга стала спокойной, гладкой, как зеркало, и в ней отражались облетевшие берега, белые облака и редкие косяки птиц, тянущихся на юг.
В Заборье жизнь текла своим чередом. Мужики готовились к зиме, латали крыши, чинили сани, бабы солили капусту, варили варенье из последней рябины. В сельсовете шли бесконечные заседания: раскулачивание, продразвёрстка, очередные директивы из района. Степан Святославович пропадал там днями и ночами, возвращался злой, усталый, и всё чаще поглядывал в сторону материнской избы.
Софья с матерью жили тихо, почти незаметно.
Агафья Святославовна, старая, высохшая, как прошлогодняя трава, с каждым днём словно оживала. Она разговаривала, двигалась, даже улыбаться начала — впервые за многие годы. По утрам они вместе топили печь, варили кашу, потом Софья уходила в лес за хворостом, а мать сидела на крыльце, смотрела на Волгу и ждала.
— Ты не ходи далеко, — говорила она дочери. — В лесу сейчас всякое бывает. И зверь, и люди.
— Какие люди, мама?
— А такие, — уклончиво отвечала старуха. — Которые от власти прячутся. Или которых власть ищет.
Софья не расспрашивала. Она и сама знала, что время смутное, что кругом неспокойно. По ночам иногда доносились выстрелы — то ли волков пугали, то ли кого другого. По утрам на околице находили следы — то ли звериные, то ли человечьи.
Жизнь в Заборье текла тихо, но тревожно.
Как вода под тонким льдом.
Однажды, в середине октября, к ним зашла гостья.
Молодая женщина, лет двадцати пяти, в простом пальто и вязаном платке, с чемоданчиком в руке. Представилась: Анна Сергеевна, учительница, приехала по распределению, вот уже месяц как работает в школе.
— Слышала про вас, — сказала она, садясь к столу. — Дай, думаю, зайду, познакомлюсь. У нас в деревне все друг друга знают, а вы — новые люди.
— Новые? — усмехнулась Софья. — Я здесь родилась.
— Да? — удивилась учительница. — А я думала, вы откуда-то приехали. Мне в сельсовете сказали…
Она осеклась, поняв, что сказала лишнее.
— В сельсовете много чего говорят, — спокойно заметила Софья. — Ты чай пей, Анна Сергеевна. Небось, замёрзла с дороги.
Учительница пила чай, рассказывала о школе, о ребятишках, о том, как трудно работать, когда нет книг, нет тетрадей, нет самого необходимого. Говорила она горячо, с огоньком, видно было, что дело своё любит и верит, что новое время принесёт просвещение в самые глухие углы.
— Мы строим новую жизнь, — говорила она, и глаза её горели. — Без тёмного прошлого, без предрассудков, без старой веры. Вот увидите, лет через десять здесь всё будет по-другому.
Мать слушала, качала головой, но молчала. Софья тоже молчала, только смотрела на учительницу и думала о своём.
Когда Анна Сергеевна ушла, Агафья перекрестилась на иконы.
— Горячая, — сказала она. — Обожжётся.
— Все мы обжигаемся, мама, — ответила Софья.
В тот вечер они долго сидели у окна, глядя на темнеющую Волгу, и молчали.
Через несколько дней Софья встретила деда Матвея.
Старик жил на отшибе, у самого оврага, в землянке, которую сам вырыл много лет назад. В деревне его считали чудаком, а то и блаженным. Он не ходил в сельсовет, не вступал в колхоз, кормился рыбой да грибами и никому не кланялся. Власти его не трогали — старый, мол, скоро сам помрёт.
Софья увидела его на берегу, когда собирала хворост. Старик сидел на коряге, чинил сети и напевал что-то древнее, заунывное.
— Здравствуй, дед Матвей, — сказала Софья.
Старик поднял голову, прищурился.
— А, Сонька, — сказал он, как будто видел её вчера. — Вернулась.
— Вернулась.
— Долго тебя не было.
— Долго.
Старик кивнул, помолчал, потом вдруг сказал:
— А я знал, что ты живая.
Софья вздрогнула.
— Откуда?
— Сердце чуяло, — просто ответил дед Матвей. — Когда человек помирает, это чувствуется. А про тебя ничего не чувствовалось. Значит, думал, живая. Где-то там, да живая.
Он снова уткнулся в сети.
— И чего теперь? — спросил он. — Насовсем?
— Не знаю, дед. Как получится.
— Получится, — усмехнулся старик. — Всё получается. Хорошо ли, плохо ли — а получается.
Он помолчал, потом добавил:
— Ты брата берегись. Он теперь при власти, за страх служит. Ему лишь бы выслужиться. Своих не пожалеет.
— Знаю, дед.
— Знаешь, а делай, — сказал старик. — Ты всегда умная была. Жаль, что жизнь такая вышла.
Софья не ответила. Постояла, глядя на Волгу, и пошла дальше.
А дед Матвей долго смотрел ей вслед и качал головой.
В конце октября в Заборье приехали из района.
Двое в кожаных тужурках, с наганами, с бумагами. Собрали сход, говорили о коллективизации, о хлебозаготовках, о врагах народа. Степан сидел в президиуме, кивал, записывал. Лицо у него было каменное, непроницаемое.
После собрания один из приезжих, молодой, с усиками, подошёл к Степану.
— Слышал, у тебя сестра объявилась, — сказал он вполголоса. — Та, что двадцать лет пропадала.
Степан нахмурился.
— Объявилась.
— Надо проверить. Времена такие. Может, она того… неблагонадёжная.
— Сам проверю, — отрезал Степан. — Я здесь власть.
— Ты-то власть, — усмехнулся молодой. — Но мало ли. Присмотрим.
Уехали.
Степан вернулся домой злой, налил себе самогона, выпил залпом. Жена, Марфа, глядела на него с опаской.
— Чего они хотели?
— Не твоего ума дело, — огрызнулся Степан.
А ночью ему не спалось. Он ворочался, думал. О сестре, о матери, о том, что будет, если приезжие решат копнуть поглубже. А копнуть есть что. Двадцать лет — срок немалый. Где была, что делала — одна она знает. А если врёт?
Утром он пошёл к матери.
Агафья встретила его холодно. Сын редко заходил, и каждый его визит был как наказание.
— Чего пришёл? — спросила она.
— С Софьей поговорить надо.
— Говори.
Соня вышла из-за перегородки, села на лавку, сложила руки на коленях.
— Говори, Стёпа.
Он мялся, не зная, с чего начать.
— Ты… того… прости, что в прошлый раз грубо. Время такое, сам понимаешь.
— Понимаю, — кивнула Соня.
— Из района приезжали. Тобой интересуются. Где была, говорят, надо проверить.
— И что ты им сказал?
— Сказал, что проверю сам.
— Ну и проверяй.
Степан подошёл ближе, сел напротив.
— Соня, скажи мне правду. Где ты была? Кто тебя держал? Я должен знать. Если что не так — тебя заберут, и меня вместе с тобой.
Соня долго молчала, глядя в окно. Потом заговорила:
— Тот человек, Стёпа, был из Петербурга. Большой чин. Приехал тогда к нам по делам, увидел меня на ярмарке. А через неделю я исчезла.
— И никто не видел?
— Подкупил кого надо. Ночью увёз. Думала, на несколько дней. А оказалось — на годы.
— Кто он? — спросил Степан. — Назови имя.
— Умер он. В прошлом году. Я потому и вернулась, что свободна стала.
Степан смотрел на неё, и в глазах его было что-то странное — не то вера, не то сомнение.
— А доказательства? — спросил он. — Хоть какие-то?
Соня усмехнулась.
— Доказательства, Стёпа, у меня только одни — жизнь, которую у меня украли. Двадцать лет. Ни мужа, ни детей, ни дома. Вот тебе доказательство.
Она поднялась и ушла за перегородку.
Степан посидел, потоптался и ушёл, не попрощавшись.
Мать посмотрела ему вслед и перекрестилась.
— Чужой он, — сказала она. — Совсем чужой стал.
— Не чужой, — ответила Соня из-за перегородки. — Запуганный. Это страшнее.
В ноябре ударили первые настоящие морозы.
Волга встала, и по льду уже можно было ходить. В деревне задымили печи, запахло дымом и замёрзшим навозом. Жизнь замерла, ушла в избы, только по вечерам где-то играла гармонь да слышались пьяные голоса.
Софья с матерью жили тихо, ни с кем не знались, никуда не ходили. Только иногда забегала учительница — посидеть, поговорить, чаю попить.
— Вы не скучаете здесь? — спрашивала она. — В такой глуши?
— Привыкли, — отвечала Агафья. — Мы всю жизнь здесь.
— А вы? — обращалась Анна Сергеевна к Софье. — Вы же видели другие места?
Софья молчала. Другие места она видела. Такие, что вспоминать не хотелось.
Однажды, когда учительница особенно разговорилась о новой жизни, о светлом будущем, Софья не выдержала.
— Анна Сергеевна, — сказала она. — Вы верите в то, что говорите?
— Верю, — горячо ответила та. — А вы разве нет?
— Я, милая, уже ни во что не верю, — тихо сказала Софья. — Я слишком много видела.
Учительница посмотрела на неё с жалостью.
— Вы просто устали. Вам отдохнуть надо.
— Отдохнуть, — усмехнулась Софья. — Отдохну когда-нибудь.
Анна Сергеевна ушла расстроенная, а мать сказала:
— Не обижай девчонку. Она добрая, искренняя. Жизнь её ещё обломает.
— Я не обижаю, — ответила Софья. — Я правду говорю. Пусть знает.
— Зачем ей твоя правда? У неё своя будет.
Софья промолчала.
Вечером она вышла на крыльцо, долго стояла, глядя на замёрзшую Волгу. Луна светила ярко, и лёд искрился под ней, как драгоценный камень.
Вдруг в темноте послышались шаги.
Софья пригляделась. По тропинке от оврага кто-то шёл. Человек, закутанный в тулуп, с мешком за плечами.
— Свои, — услышала она голос. — Не бойсь.
Из темноты вышел дед Матвей.
— Ты чего, дед, в такую поздноту? — удивилась Софья.
— К тебе, — сказал старик. — Дело есть.
Они вошли в избу. Мать уже спала, тихо похрапывая за перегородкой. Софья зажгла лучину, поставила чайник.
— Говори, дед.
Матвей долго молчал, потом достал из-за пазухи свёрток.
— Тут письма, — сказал он. — Твои.
Софья вздрогнула.
— Какие письма?
— Которые ты писала матери. Давно, в первые годы. Их Стёпан перехватывал. У меня хранились. Я думал, тебя уже нет. А теперь ты вернулась — отдаю.
Софья развернула свёрток. Письма, пожелтевшие, выцветшие. Её рука. Её слова.
— Читала? — спросила она.
— Нет, — покачал головой старик. — Грамоты не знаю. А знал бы — не стал. Чужое — оно чужое.
Софья долго сидела, глядя на письма. Потом спрятала за пазуху.
— Спасибо, дед.
— Не за что, — сказал старик, поднимаясь. — Ты береги себя. Брат твой не успокоится. И те, из района, тоже.
Он ушёл в темноту, а Софья осталась сидеть у стола, сжимая в руках письма, которые ждали двадцать лет.
Утром она показала письма матери.
Агафья долго не могла взять их в руки. Глаза её наполнились слезами, руки дрожали.
— Это… это от тебя? — прошептала она.
— От меня, мама. Я писала. Три раза. В первый год, во второй, на третий.
— Я не получала, — прошептала старуха. — Ни одного.
— Знаю. Стёпа перехватывал.
Агафья закрыла лицо руками.
— Сын… родной сын…
— Не вини его сильно, — сказала Софья. — Он тогда молодой был, испугался. А потом уже поздно было.
— Простить? — мать подняла голову. — Как простить? Он же меня… он же нас…
— Прости, мама. Иначе жить нельзя.
Они сидели обнявшись, и письма лежали на столе, как немые свидетели двадцати лет разлуки.
А в окно заглядывало солнце, и Волга искрилась под ним, и казалось, что всё ещё может наладиться.
Но это только казалось.
Впереди была зима. Долгая, холодная, трудная.
И никто не знал, что она принесёт.
Спасибо всем, кто поддерживает канал, это дает мотивацию - творчеству!
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :