О романтике-тренере и светлом человеке, прошедшем через два бунта в сборной.
Признаюсь, писать о потере друзей все тяжелее. Чувствую, как с набежавшими годами воспринимаю их уход гораздо острее. А после отпевания и поминального застолья наступает пустота. Все!.. Потом уже, особенно на девятый или сороковой день, в который раз начинаешь вспоминать что-то из наших с ним встреч. Об этом подумалось, когда на заваленном январскими сугробами Троекуровском кладбище провожали рыцаря своего футбольного времени Бориса Игнатьева. Рыцаря, для которого честь, совесть и верность делу были смыслом жизни.
До последнего дня.
Сладкие воспоминания о Горьком
С Игнатьевым судьба свела нас в середине шестидесятых в Горьком (сейчас Нижний Новгород), где он лихим полузащитником бился за прорвавшуюся в класс «А» «Волгу». А я в том славном городе в областном первенстве защищал ворота местного «Динамо». И по возможности старался не пропускать матчи Бориса, который и на мои, бывало, заглядывал.
Его «Волга» была веселой, задиристой командой. Рулил ею тертый Иван Васильевич Золотухин, умевший на ровном месте сколотить играющую бригаду. Вот и в Горьком, выбив у начальства хорошие деньги, сумел собрать закаленных бойцов. А напутствуя перед сезоном, Василич дал им короткую, но огненную установку: «Запомните, орлы! Местные болельщики — народ простой, рабочий. И вы должны так биться на поле, чтобы не омрачать им похмелье!» К чему игроки отнеслись с пониманием. Ведь после очередного матча сами любили посидеть за накрытым столом. После чего всегда расходились под душевный тост капитана: «За то, чтобы не высохли футбольные поля и мы не остались без работы!»
Потом мы с Игнатьевым частенько вспоминали эти посиделки. Правда, на них Борис свой бокал наполнял только минералкой. Да и сигаретой не баловался, словно бросая вызов футбольной поговорке: «Кто не курит и не пьет, тот в состав не попадет». Что и говорить, кремень мужик!
А еще, вспоминая те времена, мы вздыхали, как «Волга» все-таки из элиты вылетела. Как потом в поисках футбольных заработков «орлы» разъезжались по разным городам. Как на волжской набережной встретил Борис красавицу Ирину, не оставлявшую его до последнего дня...
Потом время развело нас. А вновь свело, когда я начал писать о футболе, где тренера Игнатьева уже величали Борисом Петровичем. И сразу же подметил: даже отвечая на самые неудобные вопросы, он никогда не уходил от ответа. Что в тренерском деле дано не каждому.
Холодное лето 1994-го
Как сейчас помню дышащий июньской жарой полдень и суету бурлящего аэропорта Сан-Франциско. Через пару часов аэрофлотовский Ил с досрочно покидающей чемпионат мира-1994 сборной возьмет курс на Москву. Гуд-бай, Америка... Настроение — дрянь! Но работать-то надо — к вечеру в Москве ждут материал. Уже поговорил с Садыриным, Онопко, Бородюком. Наконец отыскал Игнатьева.
— Наверное, спросишь, что я сейчас чувствую? — кивнул Петрович на мой диктофон. — Отвечу: ощущение такое, будто потерял близкого друга или родственника. Вообще все, что здесь с нами происходило, напоминало похороны. И считаю себя во многом виноватым в случившемся — мы же с Федорычем (Садыриным. — Прим. А.Л.) работали вместе. Конечно, можно было бы сделать вид, какой я хороший — мол, все видел, чувствовал, а вот что-то изменить, извините, был не в силах. Вот в матче с бразильцами с выбором состава не угадали. А это и моя вина! Потому и остался неприятный осадок на душе. Почему-то думал, что прежде всего нужно делать дело. Спорить, обсуждать, доказывать свою правоту, но, несмотря ни на что, делать дело! А когда одни пустые разговоры... Приехать на чемпионат мира и погрязнуть в мелких дрязгах, в выяснении отношений! Ты-то хоть меня понимаешь?
Я понимал. Ведь еще раньше, прокрутив все происходившее с этой пережившей бунт сборной, чувствовал: ничего хорошего ее в США не ждет. И не знал, что через пару лет эта история один в один аукнется провалом команды Романцева и на Евро-1996.
О мятеже игроков после поражения в Афинах в 1993-м с ультиматумом увольнения Садырина я узнал сразу же. Позвонил Семин и попросил к полудню приехать на стадион «Локомотив». Где Садырин и рассказал о том, что происходило в раздевалке после встречи с греками. Признаюсь, я был в шоке. Конечно, какие-то разборки в командах и раньше случались. Но чтобы в сборной?! Такого в нашем футболе еще не бывало.
— Но писать об этом пока не надо, — предупредил Садырин.
— Для чего же вы просили меня приехать? — поинтересовался я.
— Хотели посоветоваться, как вести себя дальше, — продолжил Павел Федорович. — Вариантов два. Первый — посчитать случившееся эмоциональной вспышкой игроков и продолжать работать. Второй — рассказать, что мы обо всем этом безобразии думаем.
Не буду приводить стенограмму того стихийного совещания в Черкизове. Скажу лишь, что я предложил поскорее собрать журналистов, дав публичную оценку этому вопиющему случаю. Чувствовал: вспышка в Афинах еще получит продолжение. И это необходимо опередить. Семин меня не поддержал, предложив не раздувать огонь вражды и начать убеждать игроков забыть о происшедшем. Игнатьев в этих дебатах участия почти не принимал.
— До сих пор не могу поверить в случившееся, — мрачно сказал он уже в концовке. — Ведь многие из этих ребят росли на моих глазах. И учил я их не только футболу, но и преданности ему. Как же они про это вдруг могли забыть?! Может, прав Палыч (Семин. — Прим. А.Л.) и еще можно вернуть их в футбол? У нас ведь такая команда собралась...
На том и разошлись. А через неделю в пресс-центре МИД подписавшие письмо бунтари уже отвечали на вопросы журналистов. Ясно, что та вспышка недовольства была спровоцирована с одной целью — вернуть в сборную ее бывшего тренера Анатолия Бышовца. О чем, не называя фамилий зачинщиков, прямо заявил «СЭ» Павел Садырин. Подчеркнув, каким ударом это стало для команды накануне чемпионата в США. Ведь теперь за полгода до него предстояло строить, по сути, новую команду. Но Игнатьев до последнего верил, что по примеру Онопко, Никифорова, Мостового, Юрана, Саленко, Карпина и Хлестова, которые позднее отозвали свои подписи, поступят и остальные. Даже летал за рубеж на переговоры с некоторыми из них. Но, вернувшись, огорченно сообщил, что Шалимов вообще отказался с ним разговаривать. А вот Кирьяков обещал подумать. Чему Петрович был страшно рад. Ведь Сергей был его самым любимым воспитанником.
Однако нападающий так и не вернулся. И больше больную для Игнатьева тему возвращения Кирьякова в сборную я с ним не затрагивал. В следующий раз Сергей появился в ней на Евро-1996 в Англии, откуда был досрочно отправлен домой Романцевым за вызывающее поведение.
Но однажды Игнатьев, горько вздохнув, вдруг сам заговорил о Кирьякове: «Не ожидал я, что у Сереги все так сложится. Какого таланта парень! Видно, не сумел я ему всего, что требовалось, сказать, недоучил чему-то. А мог бы большим игроком стать».
Похоже, с этой болью так и жил до конца...
— Ну, при чем здесь ты? — недоумевал я, когда он возвращался к этому. — Ведь твои ребята не все время в подающих надежды ходили. И, повзрослев, сами должны были решать, как выстраивать свою футбольную судьбу.
— Так-то оно так, — кивал Игнатьев. — Но я же тренер. А значит, отвечаю за каждого из них. Запомни, Львович: тренер в ответе за все! И чтобы чего-то добиться в футболе, надо пропускать его через себя. Выходит, не до всех из них я это донес! Хотя есть и те, кто способен сам проложить себе дорогу в будущее. Как, к примеру, Витя Онопко, который сам себя сделал.
...Тогда я еще не знал, что однажды на мой вопрос, о чем больше всего жалеет капитан той сборной, Виктор вдруг признается: «Страшно жалею об истории с тем грязным письмом. Мне стыдно за него перед покойным Павлом Федоровичем Садыриным, перед Игнатьевым с Семиным. Стыдно перед самим собой за то, что поддался какой-то необъяснимой слабости. Потому искренне прошу у них прощения».
Петрович тогда еще был жив...
В клубе игрок бьется за деньги, а в сборной — за страну!
Неслучайно, вспоминая Игнатьева, я коснулся не самых светлых моментов его тренерского пути. Ведь именно в них проявляются люди его профессии. И хотя в роли помощника не имел никакого отношения, скажем, к выбору экипировки для сборной или выплатам премиальных, он никогда не уходил в тень. И был рядом с теми, с кем делил тренерский хлеб, говоря, что готов отвечать за случившееся. Как и после Евро-1996, где Игнатьев уже помогал Романцеву. И там сборная, поперхнувшись новым бунтом, с требованием игроков повышения премиальных, как в США, вновь не вышла из группы. А ведь мы ехали в Англию в роли фаворитов. После чего Романцев в сердцах хлопнул дверью. И возглавить команду было поручено как раз Петровичу. Признаюсь, не знал тогда, стоит ли поздравлять его со столь рискованным назначением.
— Понял, на что ты намекаешь, — откликнулся на мой звонок Игнатьев. — Я и сам мучился сомнениями. Но иначе поступить не мог — это ведь особая команда! Если в клубе футболисты играют за деньги, то в сборной бьются за страну! Потому буду приглашать в сборную только тех игроков, которым она нужнее, чем они — ей.
Удалось ли это? Увы, мы остались без мирового первенства во Франции. Но на сей раз не из-за попытки свержения тренера или денежного скандала. Просто после Евро-1996 Петровичу пришлось заново строить команду. А на носу были отборочные матчи. И, отрезав прошлое, он протянул руку бывшим «отказникам» — Онопко, Канчельскису, Никифорову, Мостовому, Колыванову, Карпину, в которых продолжал верить. Кирьякова среди них не было...
На пути во Францию все спутали ничья на Кипре и чешский арбитр Крондл, не назначивший в Софии как минимум 5 (!) стопроцентных пенальти в ворота хозяев. Болгары же свой гол забили, вытолкнув нас в стыки с итальянцами. После чего сборная Игнатьева осталась за бортом ЧМ-1998. А я еще долго вспоминал, как в Софии перед отъездом на игру с болгарами портье отеля, хитро улыбаясь, сообщил, что ловить нам сегодня нечего. Поскольку за его сборную сыграет еще и арбитр. Уже в самолете по дороге в Москву я спросил Петровича, почему на пресс-конференции он ни слова не сказал о бандитском судействе чеха.
— И что бы это дало? — устало спросил Игнатьев. — Ты же знаешь, в нашем деле проигрывает только тренер. И это правильно. Потому и не стал говорить о художествах арбитра, которые все видели.
И мне после такого ответа вдруг подумалось, что, может быть, правы те, кто считал Игнатьева слишком уж мягким тренером. О чем я как-то и спросил одного из его самых близких друзей — Юрия Семина.
— Я вообще не понимаю разделения тренеров на «мягких» и «жестких», — сказал Юрий Павлович. — Правильнее делить нашего брата на профессионалов и ремесленников. Вот Борис был профессионалом высшего уровня, досконально знавшим тренерское дело и футбол. А еще обладал потрясающим чутьем на таланты. Неслучайно в разное время за национальную сборную выступали 33 (!) игрока, которых Петрович разглядел еще в юношеской и молодежной сборных. Никифоров, Онопко, Саленко, Радченко, Бесчастных, Тетрадзе, Симутенков... Можно продолжать и продолжать. А совсем молодых братьев Березуцких он открыл в «Торпедо-ЗИЛ». Причем не просто учил их всех футбольным тонкостям, а еще и воспитывал в каждом уважение к профессии, требовательность к себе, стремление быть лучшим. И однажды, признаваясь в любви к ним, сказал, что, когда ему говорили о ком-то из его мальчишек, что видели пьяным у магазина, ему начинало казаться, что в таком непотребном виде перед всем миром выставился он сам. Что касается тренерской мягкости, то Борис считал требовательность и грубость разными способами воспитания. При этом повторяя, что хотя тренером-диктатором он никогда не будет, но поставить на место сможет любого. И команда все равно будет играть по его сценарию.
— А как ты относишься к признанию Петровича, что он многого не добился из-за отсутствия у него житейского нахальства? — поинтересовался я у Юрия Павловича уже теперь, спустя несколько дней после похорон Игнатьева.
— Он не лукавил. Борис был еще и очень сдержанным. И не любил навязывать свое мнение в спорных моментах. Ему всегда требовалось досконально понять проблему, осмыслить ее. Потому старался не принимать быстрых решений. Мы ведь с ним и Садыриным долго ломали голову, какую команду везти в США — обновленную после бунта или с теми «отказниками», которые все-таки дали согласие играть. И уже потом Петрович с болью говорил, что нужно было ехать в Америку только с теми, кто рвался в сборную и бился за нее в последнем контрольном матче в Дублине. Что касается сожаления Бориса об отсутствии у него житейского нахальства, то я воспринял это как шутку. Ведь он сам удивлялся, как без этого побеждали таких гигантов, как Аркадьев, Качалин или Симонян.
«Мягкий» тренер Игнатьев не взял бы в команду футболиста Игнатьева
Та не попавшая во Францию сборная, которую наскоро скроил Игнатьев, не выглядела безнадежной — билась, играла с настроением. Да и в таблице группы смотрелась достойно — лучшая разница мячей и лишь одно поражение имени арбитра Крондла. Но после неудачи в стыках с Италией Петрович принял решение об уходе — виноват-то всегда кто? Правда, Онопко и Аленичев с Тетрадзе от имени команды на какое-то время уговорили его остаться. После сотрясавших сборную передряг это дорого стоило. Но летом 1998-го, убедив Колоскова, что не может не уйти, Игнатьев все-таки покинул сборную.
— Меня выбивали из колеи непонятная озлобленность журналистов и их нападки на команду, — признался потом Борис Петрович. — Побеждаем будущего чемпиона мира Францию — плохо! Обыгрываем Турцию — опять плохо! А уж когда уступили в гостях Польше и сыграли вничью в Тбилиси, такое началось! Хотя знал: если тренера полощут журналисты, то нужно терпеть — это часть его профессии. Но здесь почувствовал: такая травля команды была затеяна ради моего ухода. И чтобы прекратить ее, я написал заявление.
Дрогнул? Отступил? Растерялся?
Это не про Игнатьева! Он просто не мог по-другому. Не мог в интересах дела, которому честно служил. Неслучайно сам всегда стремился защищать коллег. Вот что ответил Петрович, когда его спросили, считает ли он тренера, который не добился больших побед, несостоявшимся.
— Нет, — заявил Петрович. — Конечно, побеждать — главное в нашей профессии. Но есть среди нас и те, кто честно трудится на благо футбола — строят команды, открывают таланты. Тот же Игорь Семенович Волчок, столько сил вложивший в «Локомотив», чтобы сделать его одним из ведущих клубов. Именно он помог в нем заиграть Валерию Газзаеву, Александру Аверьянову, Володе Шевчуку, Валерию Петракову. А уже опытным — Юрию Семину, Виталию Шевченко, Курбану Бердыеву, Владимиру Эштрекову — по-новому раскрыться в «Локомотиве». Главное, что все они потом нашли себя в тренерском деле, добившись в нем уважения и успехов. И в этом заслуга человека без высоких титулов, но владевшего тонкостями нашей профессии.
А каким счастьем всегда светились глаза Петровича, когда он говорил о своих воспитанниках!
— Когда играют мои мальчишки, я на трибуне становлюсь тренером — прикидываю, какое бы задание им дал. А кончается матч — чувствую, что устал. И пусть где-то на седьмых ролях, но тренером эту игру все-таки отработал. И счастлив, что был на поле со своими детьми.
P. S. Вот таким он был тренером — честным, порядочным, никого не подставлял, не предавал. Однажды его с хитрецой спросили, а взял бы он в свою команду того футболиста Игнатьева, каким сам был в молодости.
— Нет, — уверенно ответил Петрович. — Хотя игрок тот был умный, техничный. Но физически не очень — без скорости. А тренер, как бы ни относился к футболисту, не имеет права обманывать ни его, ни самого себя.
...Вот это и было самым главным в профессии и жизни для тренера и очень светлого человека Бориса Игнатьева.
Светлая память тебе, Петрович...
Большая утрата. Не стало бывшего тренера сборной России Бориса Игнатьева
«Бышовец, в отличие от Садырина, нас не предаст». «Письмо 14»: хроника скандала
Последний альтруист. Памяти Бориса Игнатьева
«Ненавижу бездельников, лгунов и тех, кто обижает слабых». Последнее интервью Бориса Игнатьева
Александр Львов, «Спорт-Экспресс»