История жизни Мамдуха Курди Зерикли, любимого преподавателя студентов-восточников Михаила Ивановича, дышит атмосферой восточной легенды: здесь есть дальние странствия и серьезные испытания, удивительные встречи и мудрые наставники, яркий национальный колорит и личный духовный поиск. В беседе с редакцией сайта Михаил Иванович рассказал, как пришел к православию и почему после тридцати лет жизни в Германии решился на переезд в Россию.
البيت (Дом – араб.)
Можно сказать, я дитя советского интернационала. Мои родители — музыканты. Отец приехал в Советский Союз на учебу, познакомился со своей будущей женой, моей матерью, они поженились, и она уехала с ним в Сирию. Вообще в советское время было много иностранных студентов: в Сирии у мамы было много русскоговорящих подруг, которые, как и она, вышли замуж и уехали в Сирию.
В Сирии совершенно особый уклад жизни: арабы очень общительные. В моем детстве там было можно зайти к кому-то в гости на чашку кофе просто так. Наоборот, если ты проходил рядом и не заглянул, это могло обидеть людей, и поэтому было даже лучше не рассказывать, что ты там был. Папина родня очень любили мою маму, особенно бабушка. Ее мама тоже была своего рода иностранкой, поэтому она чувствовала, что нужно поддерживать невестку.
В Германию мы переезжали дважды. Сначала в ГДР поехал папа, мы за ним следом. Первое мое воспоминание – детский сад. Родители тебя оставляют, а ты не понимаешь ни слова. Еще брата вдруг куда-то увели. Зачем? Его просто отвели в младшую группу. Но ты же этого не понимаешь. Это было страшно. Потихонечку я привык к языку, появились друзья, втянулся. Я полюбил ГДР.
Но тогда у папы в ГДР дела не сложились, и надо было возвращаться. Это я тоже хорошо помню, как воспитатели говорят: «Сказочная Сирия, «1000 и одна ночь», прекрасно как…» Но, когда мы вернулись, все оказалось совершенно по-другому. На улице не поиграешь, там толкотня, тротуары заняты всякими продавцами, магазинами. На проезжей части давка: машины, ослы. Мама постоянно переживала, что мы в этой толпе потеряемся. Леса нет. Камень и песок. В парке травка зеленая растет, но по ней гулять нельзя. Пруд высох. Мне было 6 лет, и я тогда очень скучал по ГДР.
А в 1990-м году началась война Ирака с Кувейтом. Сирия оказалась между огней. Была паника, мама покупала активированный уголь, шила противогазные маски. У нас были большие окна, которые она заклеила лентами, чтобы осколками никого не поранило. Это послужило катализатором решения уехать. Конечно, я радовался. Но второй раз мы приехали уже в объединенную Германию. Это была совершенно другая страна и другие люди.
Немцы очень ценят свое время, у них все прописано на месяцы вперед. Когда мы последний раз с женой были в Германии, то сообщили об этом за две недели, но ее подруга детства сказала: извини, вся та неделя будет занята (какие-то турниры у нее, что-то с теннисом связанное). Даже прожив в Германии 30 лет, я никак не могу к этому привыкнуть. Это совершенно другой менталитет. В Сирии народ более открытый. По-моему, в Сирии и родителям все-таки было комфортнее, потому что на чужбине в итоге их брак распался.
Die Schule (Школа – нем.)
В школу я начал ходить сначала в Сирии. Это было очень необычно. Бывший францисканский монастырь: стены высоченные, с колючей проволокой сверху, с огромными воротами. Двор залит солнцем. При этом все очень строго: если ты опоздал хотя бы на минуту, ворота закрываются и пройти в здание можно только с родителями и через директора. За опоздание отчитывают тебя, родителей, классного руководителя. В общем, если опоздаешь, лучше уж не приходить.
Если не сделал домашнее задание или мешал на уроке, тебя наказывают: бьют линейкой по ладошкам. Во-первых, это больно, во-вторых, весь класс видит твое унижение. При этом мы своих преподавателей любили, потому что нас не наказывали произвольно, только если действительности провинился. В Германии, естественно, все наказания запрещены. Когда я учился в немецкой школе, то сталкивался с тем, что преподаватель на тебя злится, тебе мстит, но за что, ты не понимаешь, и как долго эта месть будет продолжаться, тоже не понимаешь. В Сирии в этом плане было проще: наказали, и эта страница закрывается.
В Сирии в тот момент все хотели учиться, в школы дети шли с настроением: нужно стать умным, потому что плохо быть глупым. Не всем моим немецким сверстникам это было понятно. Школьная программа в начальных классах была намного медленнее. В немецкой школе в четвертом классе у меня было всего-навсего четыре урока в день. Мне было очень скучно.
The languages (Языки – англ.)
Когда мы первый раз переехали в ГДР, арабский язык у меня полностью ушел. Но папа хотел, чтобы мы с братом говорили по-арабски. Это была одна из причин, почему мы вернулись в Сирию. И, когда мы вернулись домой, язык быстро восстановили. А мама, в свою очередь, тоже стала следить за тем, чтобы мы говорили с ней только по-русски. Поэтому с этого времени мы с братом росли двуязычными. С окончательным переездом в Германию мы заговорили на немецком. А потом добавился еще английский. Иностранные языки в немецкой школе преподают прекрасно, особенно если ты поступаешь в гимназию.
На немецком мне проще всего излагать мысли. Если надо письмо написать или еще что-то, удобнее писать на немецком: у меня больше всего в нем навыков. Немцы – великие мастера сложных слов.
Говорить мне одинаково просто и по-русски, и по-немецки. Молитва – на церковнославянском. Но интересно: если прочитать ту же молитву по-немецки, она предстает в совершенно другом свете.
Арабский язык в голове у меня бытовой: надо сходить, надо открыть. То есть размышления на высокие темы на арабском не происходят. Это потому, что арабский разговорный и письменный – это как русский и церковнославянский язык. В арабском различия еще сильнее.
Каждый язык имеет свои изюминки, которыми можно точно выразить смыслы или аспекты жизни, которые другие языки передать не могут. Моему отцу очень нравилось русское слово «авоська».
日本 (Япония – япон.)
Японский язык я стал учить, потому что хотел выбраться из этого треугольника: Россия – Сирия – Германия. Для меня вопрос самоидентификации всегда был очень тяжелым: кто я, кому принадлежу, какой стране.
Я стал брать в библиотеке книги по истории и культуре Японии, смотрел японские мультики, мне нравились эстетика и звучание японского языка. Поэтому после школы я поступил в Берлинский университет, на отделение японоведения. Подготовка там была очень серьезная, прекрасные преподаватели, в том числе носители языка. Уже через два года меня отправили на стажировку в Японию. Я был очень богат. Наверное, как никогда больше в своей жизни: у меня была двойная стипендия из Японии и Германии, еды хватало, даже накопил денег и очень много путешествовал: поездил по всей Японии, был в Китае, Корее.
Конечно, японцы – островная нация, у них есть эта идея, что они совсем не такие, как остальной мир. При этом они очень общительные и, когда видят, что ты говоришь по-японски, очень радуются. Однажды еду в лифте в жилом комплексе, и японец спрашивает меня, откуда я. А потом говорит: а вы знаете, что мы, японцы, когда умрем, станем богами, а вы? Я отвечаю, что богами мы не станем, но верим в то, что у нас бессмертная душа.
Вѣра
Когда я поступил в Берлинский университет на японоведение, нужно было брать еще второй язык. И я выбрал русский, славистику, чтобы было больше времени на изучение японского, потому что русский я уже знал. Один из курсов был посвящен иконе. Он позиционировался как культурологический курс, но там было и богословие иконы. Меня это очень смущало: разве может быть Богом то, что ты изображаешь? Чтобы понять икону, надо было принять идею Боговоплощения. Как Иоанн Дамаскин говорил: мы почитаем икону Бога в материи, как исповедуем этим Бога воплощенного. На этом курсе я писал курсовую работу о Павле Флоренском. До конца я тогда не все понял, но этот барьер в отношении иконопочитания, благодаря изучению работ Павла Флоренского, ушел.
Помню, на стажировке в Японии была девушка с Кипра, она сказала: давайте будем поститься, и мы всей компанией дружно согласились. Это был Великий пост. Я прочитал, как надо, и целый день ничего не ел, кроме хлеба. Живот, конечно, болел. Эта девушка говорит: надо Евангелие читать. И я стал читать Евангелие. И вот так, потихонечку я начал двигаться в сторону Церкви.
Когда я вернулся, посмотрел, где в Берлине есть действующие православные храмы, нашел Воскресенский собор. Сначала начал подавать записки о здравии бабушки и дедушки, которых я очень любил. Потом я стал чувствовать, что надо участвовать и богослужении, начал ходить на всенощную, Литургию. Мне очень нравилось бывать на службах, слушать молитвы, все было очень хорошо... И в какой-то момент мой внутренний голос сказал, что я должен креститься, по-другому нельзя. Я принял крещение и первые полгода молился каждое утро по два часа: сначала вычитывал правило, после этого честно прочитывал все жития дня. Потом – Евангелие. И еще пытался читать Ветхий Завет, но это уже было сложнее. Мне было 27 лет, и я был как на облаках.
Я очень хотел соединить учебу со своей верой. Хотел написать диссертацию по святителю Николаю Японскому, купил и прочел все его дневники в 10 томах. Но это мое научное стремление никто не поддержал.
Der Unterricht (Преподавание – нем.)
Я никогда не хотел преподавать. Что угодно, только не это. Но, когда я окончил университет и начал искать работу в разных компаниях, меня никто не хотел брать. На самом деле в Германии, как и везде в мире, сложно вот так сразу устроиться: надо иметь готовность проработать какое-то время бесплатно, набраться практики. Мне предложили курсы английского языка для взрослых. Самому младшему моему ученику было около сорока. В основном это были немцы на пенсии. Это как наша программа «Московское долголетие». Как выяснилось вскоре, все были бывшие граждане ГДР. У них в школе был русский язык, они с теплом вспоминали и это время, и русские слова на уроке. Поэтому очень скоро меня позвали еще и курс русского языка вести. Потом узнали, что я японский знаю, говорят, давайте японский, у нас есть желающие. А потом потекли потоки беженцев. Мне говорят: «Вы же знаете арабский, давайте учить их немецкому». Вот так меня и втянули. С 2011 года, получается, я преподаю.
Семья
Моя супруга – коренная немка, она выросла в католической среде – ходила в храм, училась в католической школе. В юности Яна как-то отошла от этого, охладела к вере. К Православию ее привел Федор Достоевский. Читая Достоевского, она захотела учить русский, заинтересовалась русской культурой и православной верой. Она изучала русскую филологию, потом занялась изучением теологии (правда, в протестантском варианте). Как раз по теологической линии Яна сдружилась в Берлине со студентами ПСТГУ, которые были там на стажировке, а когда сама поехала стажироваться в Москву, начала ходить в Николо-Кузнецкий храм. Там и приняла Православие.
У нас с супругой родился сын, и через какое-то время мы отдали его в немецкий садик. В западной культуре уже много десятилетий активно продвигается идея, что для общего человеческого развития и становления личности нужна сексуальная составляющая. А в последние годы еще идея, что каждый должен себя познать в этой сфере как можно раньше. С малых лет детям в Германии внушается, что гендер — это только социальная роль, и более того, проводят для детей просветительские занятия в этой сфере, причем в обязательном порядке. Родители из нашего прихода рассказывали, что их дети после этих занятий испытывали самый настоящий шок, некоторые даже не могли говорить. Ведь у ребенка самые возвышенные мысли о своих родителях и своем происхождении.
К сожалению, мы эту проблему осознали только, когда мы отдали своего сына в детский садик, так что пришлось его оттуда забрать. А потом моя жена внимательно просмотрела учебники, по которым дальше занимаются в начальной школе. Так вот, например, в учебнике по математике спрашивается: посчитай, сколько членов в семье, а там на картинке есть дети, папа и … еще один папа. И, хотя в Германии много традиционалистских семей, противостоять этой системе, которая направлена на разрушение семьи, очень сложно. Когда мы задались вопросом, сможем ли мы с этим бороться, есть ли у нас нравственные силы, мы ответили себе, что нет, не можем. Это замкнутый круг.
Старец Илий
В то время мы приехали в Москву и стали спрашивать знакомых, что делать. Нам говорят: «Поговорите со старцем». Мы пошли к недавно почившему батюшке Илию (Ноздрину). Он в Переделкине тогда служил, а мы жили там недалеко у моих родственников. Пришли в храм. Я смотрю, вижу в алтаре старца и сразу понимаю, что это он. Потом смотрю – исчез. А он через заднюю дверь вышел. Я схватил жену, сына, и мы бегом за ним. Он уже тогда плохо ходил, народ выстроился в ряд, и батюшка людей благословляет. Мы к нему подбегаем с вопросом, что делать, куда нам подаваться. Старец Илий так удивленно на меня смотрит и говорит: «Конечно, в Россию. Бороться». Так он нас благословил. Жена чуть в обморок не упала от этих слов. Она была не готова. Она единственный ребенок в семье, в Германии остались родители. Они до сих пор переживают. Я тоже, конечно, жалею о них.
Встал вопрос, что делать дальше. И тогда друзья моей жены по Свято-Тихоновскому университету говорят: «Идите к отцу Владимиру Воробьеву». Я записался к батюшке на прием, рассказываю, а он сразу спрашивает: «У вас есть где жить?» Отвечаю, что у меня есть родственники. Ну хорошо, говорит, давайте мы вас устроим преподавателем арабского, и связал меня с отцом Олегом Давыденковым. Так я стал работать в университете. Без помощи отца Владимира, конечно, у нас бы ничего не получилось, и мы ему бесконечно благодарны. Сегодня сын учится в Свято-Петровской школе, и для нас очень ценно, что он воспитывается в церковной среде.
الطلاب (Студенты – араб.)
На нашей кафедре христианского Востока мы воспитываем не столько арабистов, сколько специалистов-востоковедов. Хотя абитуриенты, которые к нам приходят учиться, конечно, свои чаяния и надежды больше всего возлагают на арабский язык, видя для себя в этом перспективы. Поэтому я стараюсь давать им в том числе и навыки говорения. При этом надо отдавать себе отчет, что литературный арабский – это письменный язык. Конечно, новости, официальные речи, культурные программы, заявления – все это произносится на высоком языковом уровне, но, если вы пойдете с этим арабским в магазин, результат может быть неожиданным.
Арабский язык – это непросто: алфавит сложный, буквы и звуки все похожи, пишем справа налево, половину не пишем. Тут надо набираться терпения. Наверное, поэтому сейчас на первом курсе у нас одни девушки. Я думаю, девушки вообще проявляют больший интерес к языкам. И у них больше готовности потрудиться и поработать над чем-то, у парней, особенно в этом возрасте, терпения не хватает. Это не потому, что они менее одаренные в языке, у них тоже могут быть большие таланты. Но, когда учишь арабский язык, нужно много и долго сидеть и писать, повторять, смотреть и слушать новости, читать газеты, закреплять лексику.
Наше большое преимущество в том, что если обычный вуз дает хорошие знания по одному языку, то у нас на кафедре очень широкий языковой спектр. Конечно, когда сейчас мои сирийки учат арабский (они все русские, просто у них первый восточный язык – сирийский[1]), происходит так называемая лексическая интерференция, у них выплывают сирийские слова. Но это, наоборот, интересно. Сегодня жизнь очень быстро меняется, нужно постоянно подстраиваться, доучиваться, получать дополнительное образование, менять профессию, перепрофилироваться. А вот знание языка всегда может пригодиться. Что-то забудется, но если тебе язык окажется нужен, освежить его всегда проще, чем начать учить с нуля.
В нашем прагматичном мире Свято-Тихоновский университет вообще очень выделяется, и студенты наши тоже кажутся мне какими-то удивительными людьми. Одна наша студентка год учила арабский в другом вузе. Причем я вижу по ней, что обучение там очень сильное, язык ставят прекрасно. Так вот она говорит, что не осталась там из-за межчеловеческих отношений, сложно, когда вокруг одни карьеристы… А Свято‑Тихоновский университет объединяет языковое образование и христианскую культуру.
Беседовала Ксения Белошеева
Материал подготовлен редакцией сайта
1. Классический сирийский – литературный язык арамеев-христиан.
Сайт ПСТГУ: pstgu.ru