Размышления у книжной полки.
Разумихин.
Если уж и рассматривалось, и разбиралось это великое произведение Фёдора Михайловича Достоевского, то, в основном в плане рассмотрения мировоззрения и мироощущения Родиона Раскольникова. Сознание же Разумихина либо рассматривалось вскользь, либо вообще не рассматривалось. Но мне представилось очень интересным сравнить взгляд на мир и поведение этих двух людей. Правда здесь есть некоторая загвоздка: мысли Раскольникова представлены в различных исследованиях великого романа довольно подробно, а мысли Разумихина в лучшем случае разбираются либо поверхностно, либо вообще не представлены. И исходя из этого у меня возникло ощущение, что Разумихин - человек, который довольно легко воспринимает свинцовую тяжесть бытия и на удивление легко его перерабатывает в нечто по-человечески приемлемое. У него хватает духовных сил принимать зло окружающей жизни как нечто должное, и ничуть не тяготится этим. Наоборот, это даёт ему силы противостоять этому злу, противостоять прямодушно и духовно легко. Судьба к тебе не благосклонна? Ты постоянно подвергаешься её ударам? Ну что ж — тем интереснее жить. И это его удивительное свойство наивно-доверчиво воспринимать людей... Нет, не доверчиво, а наивно-прямолинейно. Сначала он им безоговорочно доверяет, а затем, также, без всяких обиняков, выскажет всё, что о них думает. Фёдор Михайлович специально, как я это понял, вывел личность Разумихина как альтернативу мрачно-инфернальному сознанию Раскольникова. Он как бы хочет указать читателю, утомлённому мрачно-длинными размышлениями Раскольникова, на выход из мира этих страшно-заунывных грёз. Во всяком случае я так это вижу. Тут дело в том, что мне как раз и не хватает такого ощущения жизни, такого отношения к жизни.
Для примера приведу несколько отрывков из романа.
Отрывок первый.
С Разумихиным же он почему-то сошелся, то есть не то что сошелся, а был с ним сообщительнее, откровеннее. Впрочем, с Разумихиным невозможно было и быть в других отношениях. Это был необыкновенно веселый и сообщительный парень, добрый до простоты. Впрочем, под этою простотой таились и глубина, и достоинство. Лучшие из его товарищей понимали это, все любили его. Был он очень неглуп, хотя и действительно иногда простоват.Наружность его была выразительная — высокий, худой, всегда худо выбритый, черноволосый. Иногда он буянил и слыл за силача. Однажды ночью, в компании, он одним ударом ссадил одного блюстителя вершков двенадцати росту. Пить он мог до бесконечности, но мог и совсем не пить; иногда проказил даже непозволительно, но мог и совсем не проказить. Разумихин был еще тем замечателен, что никакие неудачи его никогда не смущали и никакие дурные обстоятельства, казалось, не могли придавить его. Он мог квартировать хоть на крыше, терпеть адский голод и необыкновенный холод. Был он очень беден и решительно сам, один, содержал себя, добывая кой-какими работами деньги. Он знал бездну источников, где мог почерпнуть, разумеется заработком. Однажды он целую зиму совсем не топил своей комнаты и утверждал, что это даже приятнее, потому что в холоде лучше спится. В настоящее время он тоже принужден был выйти из университета, но ненадолго, и из всех сил спешил поправить обстоятельства, чтобы можно было продолжать.
Вот такое отношение к жизни мне кажется предпочтительнее, чем подпольное, приведшее его к преступлению, злобствование Раскольникова. Ибо пока ты живёшь и здоров — ты делаешь всё возможное. А жизнь, жизнь и не отвечает, и не может отвечать тем требованиям, которые ты к ней предъявляешь. Жизнь есть жизнь, и никто не в состоянии её до конца просчитать, а просчитав, не должен требовать от неё соответствовать этим расчётам. Так как расчёты расчётами, но любой ничтожный случай, любая жизненная закавыка способна опрокинуть всю эту рассчитанную конструкцию навзничь.
Таково и было отношение Разумихина к жизни. Я понимаю, что его образ также искусственен: он просто идея Достоевского, хотя и основанная на различных примерах из действительности, но всё же — это наиболее подходящая идея в отношении к собственно жизни. Самое главное: тут много и не порассуждаешь. Пока живёшь — делаешь всё своё возможное. И полагаешься только на Бога, на себя и на добрых людей. Если есть явные носители зла, борешься с ними конкретно, без подтягивания отягчающих обстоятельств для всего человечества, ибо в таком случае придётся объявить войну всему человечеству. Таким борцом был, например, герой другого произведения Фёдора Михайловича — Иван Карамазов, не принимающий созданный Богом мир, в котором возможна хоть одна слезинка ребёнка.
Но этот несовершенный мир, в сознании таких не принимающих, уже не вызывает жалости, даже если дети не плачут, а счастливо-безоблачно улыбаются, ведь как ни крути, а улыбающихся детей всё же больше, и неужели через них мир не достоин пощады? И тут, как мне кажется, Достоевский представил мировоззренческую позицию Разумихина: сам мир хорош, а те кто его портит сознательно — таких в мире немного — вот против тех и надо бороться. Приведу ещё один пример из романа, хорошо показывающий характер Разумихина. Вот Раскольников оскорбил его, отказавшись от его благодеяний, и что же тот? А вот что:
Отрывок второй.
Разумихин постоял, подумал и выпустил его руку.
— Убирайся же к черту! — сказал он тихо и почти задумчиво.
— Стой! — заревел он внезапно, когда Раскольников тронулся было с места, — слушай меня. Объявляю тебе, что все вы, до единого, — болтунишки и фанфаронишки! Заведется у вас страданьице — вы с ним как курица с яйцом носитесь! Даже и тут воруете чужих авторов. Ни признака жизни в вас самостоятельной! Из спермацетной мази вы сделаны, а вместо крови сыворотка! Никому-то из вас я не верю! Первое дело у вас, во всех обстоятельствах — как бы на человека не походить! Сто-о-ой! — крикнул он с удвоенным бешенством, заметив, что Раскольников опять трогается уходить, — слушай до конца! Ты знаешь, у меня сегодня собираются на новоселье, может быть уж и пришли теперь, да я там дядю оставил, — забегал сейчас, — принимать приходящих. Так вот, если бы ты не был дурак, не пошлый дурак, не набитый дурак, не перевод с иностранного... видишь, Родя, я сознаюсь, ты малый умный, но ты дурак! — так вот, если б ты не был дурак, ты бы лучше ко мне зашел сегодня, вечерок посидеть, чем (даром-то сапоги топтать. Уж вышел, так уж нечего делать! Я б тебе кресла такие мягкие подкатил, у хозяев есть... Чаишко, компания... А нет, — так и на кушетке уложу, — все-таки между нами полежишь... И Зосимов будет. Зайдешь, что ли?
- Нет
- Вр-р-решь! — нетерпеливо вскрикнул Разумихин, — почему ты знаешь? Ты не можешь отвечать за себя! Да и ничего ты в этом не понимаешь... Я тысячу раз точно так же с людьми расплевывался и опять назад прибегал... Станет стыдно — и воротишься к человеку! Так помни же, дом Починкова, третий этаж...
— Да ведь этак вы себя, пожалуй, кому-нибудь бить позволите, господин Разумихин, из удовольствия благодетельствовать.
— Кого? Меня! За одну фантазию нос отвинчу! Дом Починкова, нумер сорок семь, в квартире чиновника Бабушкина...
— Не приду, Разумихин! — Раскольников повернулся и пошел прочь.
— Об заклад, что придешь! — крикнул ему вдогонку Разумихин. — Иначе ты... иначе знать тебя не хочу! Постой, гей! Заметов там?
— Там.
— Видел?
— Видел.
— И говорил?
— Говорил.
— Об чем? Ну, да черт с тобой, пожалуй, не сказывай. Починкова, сорок семь, Бабушкина, помни!
Раскольников дошел до Садовой и повернул за угол. Разумихин смотрел ему вслед, задумавшись. Наконец, махнув рукой, вошел в дом, но остановился на средине лестницы.
«Черт возьми! — продолжал он, почти вслух, — говорит со смыслом, а как будто... Ведь и я дурак! Да разве помешанные не говорят со смыслом? А Зосимов-то, показалось мне, этого-то и побаивается! — Он стукнул пальцем по лбу. — Ну что, если... ну как его одного теперь пускать? Пожалуй, утопится... Эх, маху я дал! Нельзя!» И он побежал назад, вдогонку за Раскольниковым, но уж след простыл. Он плюнул и скорыми шагами воротился в «Хрустальный дворец» допросить поскорее Заметова.
Этот отрывок прекрасно показывает добродушный характер Разумихина, его благорасположенность к людям, желание им помочь. Помочь не деньгами, не бесполезными советами, вся суть которых заключается в желании безопасно отделаться от знакомого, а помочь именно присутствием в жизни человека, - спасительным присутствием. И вот он рассердился, и вот вне себя от злости и раздражения, но что это за злость, что это за раздражение? - смех да и только, замаскированное добродушие, застенчивое широкодушие.
Вот ещё один замечательный отрывок, характеризующий его как человека с большой и светлой душой. Это его переживания на следующий день после его пылких и пьяных эскапад перед Авдотьей Романовной.
Отрывок третий.
Озабоченный и серьезный проснулся Разумихин на другой день в восьмом часу. Много новых и непредвиденных недоумений очутилось вдруг у него в это утро. Он и не воображал прежде, что когда-нибудь так проснется. Он помнил до последних подробностей всё вчерашнее и понимал, что с ним совершилось что-то необыденное, что он принял в себя одно, доселе совсем неизвестное ему впечатление и непохожее на все прежние. В то же время он ясно сознавал, что мечта, загоревшаяся в голове его, в высшей степени неосуществима, — до того неосуществима, что ему даже стало стыдно ее, и он поскорей перешел к другим, более насущным заботам и недоумениям, оставшимся ему в наследство после «растреклятого вчерашнего дня».
Самым ужаснейшим воспоминанием его было то, как он оказался вчера «низок и гадок», не по тому одному, что был пьян, а потому, что ругал перед девушкой, пользуясь ее положением, из глупо-поспешной ревности, ее жениха, не зная не только их взаимных между собой отношений и обязательств, но даже и человека-то не зная порядочно. Да и какое право имел он судить о нем так поспешно и опрометчиво? И кто звал его в судьи! И разве может такое существо, как Авдотья Романовна, отдаваться недостойному человеку за деньги? Стало быть, есть же и в нем достоинства. Нумера? Да почему же он в самом деле мог узнать, что это такие нумера? Ведь готовит же он квартиру... фу, как это всё низко! И что за оправдание, что он был пьян? Глупая отговорка, еще более его унижающая! В вине — правда, и правда-то вот вся и высказалась, «то есть вся-то грязь его завистливого, грубого сердца высказалась»! И разве позволительна хоть сколько-нибудь такая мечта ему, Разумихину? Кто он сравнительно с такою девушкой, — он, пьяный буян и вчерашний хвастун? «Разве возможно такое циническое и смешное сопоставление?» Разумихин отчаянно покраснел при этой мысли, и вдруг, как нарочно, в это же самое мгновение, ясно припомнилось ему, как он говорил им вчера, стоя на лестнице, что хозяйка приревнует его к Авдотье Романовне... это уж было невыносимо. Со всего размаху ударил он кулаком по кухонной печке, повредил себе руку и вышиб один кирпич.
«Конечно, — пробормотал он про себя через минуту, с каким-то чувством самоунижения, — конечно, всех этих пакостей не закрасить и не загладить теперь никогда... а стало быть, и думать об этом нечего, а потому явиться молча, и... исполнить свои обязанности... тоже молча, и... и не просить извинения, и ничего не говорить, и... и, уж конечно, теперь всё погибло!»
И однако ж, одеваясь, он осмотрел свой костюм тщательнее обыкновенного. Другого платья у него не было, а если б и было, он, быть может, и не надел бы его, — «так, нарочно бы не надел». Но во всяком случае циником и грязною неряхой нельзя оставаться: он не имеет права оскорблять чувства других, тем более что те, другие, сами в нем нуждаются и сами зовут к себе. Платье свое он тщательно отчистил щеткой. Белье же было на нем всегда сносное; на этот счет он был особенно чистоплотен.
Вымылся он в это утро рачительно, — у Настасьи нашлось мыло, — вымыл волосы, шею и особенно руки. Когда же дошло до вопроса: брить ли свою щетину иль нет (у Прасковьи Павловны имелись отличные бритвы, сохранившиеся еще после покойного господина Зарницына), то вопрос с ожесточением даже был решен отрицательно: «Пусть так и остается! Ну, как подумают, что я выбрился для... да непременно же подумают! Да ни за что же на свете!
И... и главное, он такой грубый, грязный, обращение у него трактирное; и... и, положим, он знает, что и он, ну хоть немного, да порядочный же человек... ну, так чем же тут гордиться, что порядочный человек? Всякий должен быть порядочный человек, да еще почище, и... и все-таки (он помнит это) были и за ним такие делишки... не то чтоб уж бесчестные, ну да однако ж!.. А какие помышления-то бывали! гм... и это всё поставить рядом с Авдотьей Романовной! Ну да, черт! А пусть! Ну и нарочно буду (такой грязный, сальный, трактирный, и наплевать! Еще больше буду!..»
А вот интересен отрывок, показывающий отношение Разумихина к модному тогда социализму. Я понимаю, что это мысли самого Достоевского, но всё же... Эти мысли, правильные с точки зрения писателя, вложены в сознание симпатичного для него героя. Кстати, по поводу правильности мысли: а ведь сама история подтвердила правоту этих мыслей. Никакая смена общественного устройства не устранила преступность как таковую.
Отрывок четвёртый.
— Не совсем так, это правда, — тотчас же согласился Разумихин, торопясь и разгорячаясь по обыкновению. — Видишь, Родион: слушай и скажи свое мнение. Я хочу. Я из кожи лез вчера с ними и тебя поджидал; я и им про тебя говорил, что придешь... Началось с воззрения социалистов. Известно воззрение: преступление есть протест против ненормальности социального устройства — и только, и ничего больше, и никаких причин больше не допускается, — и ничего!..
Н-ничего не допускается! — с жаром перебил Разумихин, — не вру!.. Я тебе книжки ихние покажу: всё у них потому, что «среда заела», — и ничего больше! Любимая фраза! Отсюда прямо, что если общество устроить нормально, то разом и все преступления исчезнут, так как не для чего будет протестовать, и все в один миг станут праведными. Натура не берется в расчет, натура изгоняется, натуры не полагается! У них не человечество, развившись историческим, живым путем до конца, само собою обратится наконец в нормальное общество, а, напротив, социальная система, выйдя из какой-нибудь математической головы, тотчас же и устроит всё человечество и в один миг сделает его праведным и безгрешным, раньше всякого живого процесса, без всякого исторического и живого пути! Оттого-то они так инстинктивно и не любят историю: «безобразия одни в ней да глупости» — и всё одною только глупостью объясняется! Оттого так и не любят живого процесса жизни: не надо живой души! Живая душа жизни потребует, живая душа не послушается механики, живая душа подозрительна, живая душа ретроградна! А тут хоть и мертвечинкой припахивает, из каучука сделать можно, — зато не живая, зато без воли, зато рабская, не взбунтуется! И выходит в результате, что всё на одну только кладку кирпичиков да на расположение коридоров и комнат в фаланстере свели! Фаланстера-то и готова, да натура-то у вас для фаланстеры еще не готова, жизни хочет, жизненного процесса еще не завершила, рано на кладбище! С одной логикой нельзя через натуру перескочить! Логика предугадает три случая, а их миллион! Отрезать весь миллион и всё на один вопрос о комфорте свести! Самое легкое разрешение задачи! Соблазнительно ясно, и думать не надо! Главное — думать не надо! Вся жизненная тайна на двух печатных листках умещается!
— Ведь вот прорвался, барабанит! За руки держать надо, — смеялся Порфирий. — Вообразите, — обернулся он к Раскольникову, — вот так же вчера вечером, в одной комнате, в шесть голосов, да еще пуншем напоил предварительно, — можете себе представить? Нет, брат, ты врешь: «среда» многое в преступлении значит; это я тебе подтвержу.
В этом эпизоде отображена основная тема дальнейших произведений Фёдора Михайловича: «Бесы», «Идиот», «Подросток», ну и, конечно, «Братья Карамазовы». Эта тема, - воззрения определённой части общества — неумной, но очень деятельной — на то, что на слёзах и смертях одних можно построить радостное счастье других. Достоевского ужасали даже самые сырые идеи всех этих, безмерно расплодившихся в середине XIX века, революционеров. И чем более эти идеи продумывались, тем кровожаднее они становились. Отсюда понятно, что Разумихин, будучи любимым положительным героем писателя, конечно против этих персонажей.
Ну и, наконец, эта реакция Разумихина после того как Раскольников объяснял ему и Парфирию Петровичу суть своей статьи о сверхчеловеке.
Отрывок пятый и последний.
— Да что вы оба, шутите, что ль? — вскричал наконец Разумихин. — Морочите вы друг друга иль нет? Сидят и один над другим подшучивают! Ты серьезно, Родя?
Раскольников молча поднял на него свое бледное и почти грустное лицо и ничего не ответил. И странною показалась Разумихину, рядом с этим тихим и грустным лицом, нескрываемая, навязчивая, раздражительная и невежливая язвительность Порфирия (sic!).
— Ну, брат, если действительно это серьезно, то... Ты, конечно, прав, говоря, что это не ново и похоже на всё, что мы тысячу раз читали и слышали; но что действительно оригинально во всем этом, — и действительно принадлежит одному тебе, к моему ужасу, — это то, что все-таки кровь по совести разрешаешь, и, извини меня, с таким фанатизмом даже... В этом, стало быть, и главная мысль твоей статьи заключается. Ведь это разрешение крови по совести, это... это, по-моему, страшнее, чем бы официальное разрешение кровь проливать, законное.
— Совершенно справедливо, — страшнее-с, — отозвался Порфирий.— Нет, ты как-нибудь да увлекся! Тут ошибка. Я прочту... Ты увлекся! Ты не можешь так думать... Прочту.
— В статье всего этого нет, там только намеки, — проговорил Раскольников.
— Так-с, так-с, — не сиделось Порфирию, — мне почти стало ясно теперь, как вы на преступление изволите смотреть-с, но... уж извините меня за мою назойливость (беспокою уж очень вас, самому совестно!) — видите ли-с: успокоили вы меня давеча очень-с насчет ошибочных-то случаев смешения обоих разрядов, но... меня всё тут практические разные случаи опять беспокоят! Ну как иной какой-нибудь муж, али (юноша, вообразит, что он Ликург али Магомет... — будущий, разумеется, — да и давай устранять к тому все препятствия... Предстоит, дескать, далекий поход, а в поход деньги нужны... ну и начнет добывать себе для похода... знаете?
Я тут готов немножко возразить, хотя, и не возразить даже (кто я такой против Фёдора Михайловича), а поразмыслить; мысленно, так сказать, поспорить по поводу неправильности позиции Раскольникова, но это в другом эссе. Здесь же я рассматриваю замечательного Разумихина.
Я часто представляю себе тот момент, когда он узнаёт о добровольном признании Раскольникова. Как осознал, что обманулся он в нём. Но я хочу сказать, что лучше уж так ошибаться в людях, чем в каждом подозревать преступника. К тому же подобное свойство — привычка отказывать людям в порядочности, выдаёт в человеке преступные потенции. Кто сам лжёт, тот и в других склонен видеть сплошь лжецов. Совсем не таков Разумихин. Потому гениальность Достоевского заключается не только в выведении образа Раскольникова, но и в создании его противообраза — Разумихина.
Разумихин — цельная личность, не изменившая своей натуре в сложном многообразном мире.