Юлия Евстафьевна мерила шагами приёмный покой. От стены до стены было одиннадцать шагов, и она прошла их, должно быть, уже тысячу раз. Дверь операционной распахнулась на пятом часу. Хирург Стуккей смотрел на неё в упор:
«Плохо дело. Паралич неминуем. Вам решать, что сохранить ему: руки или ноги?» Женщина не колебалась ни секунды.
Но прежде чем мы узнаем, что ответила Юлия Евстафьевна, читатель, давайте разберёмся, кто был этот человек, судьба которого решалась сейчас на операционном столе в петроградской клинике профессора Цейдлера.
Астрахань, 1878 год. В семье семинарского преподавателя Михаила Кустодиева подрастал мальчик, которому судьба отмерила на отца меньше двух лет. Михаил Лукич скончался совсем молодым. Вдова, Екатерина Прохоровна, с четырьмя детьми на руках, бралась за любую работу.
Она играла на рояле в купеческих гостиных, когда звали на праздники, и вышивала на заказ; каждая копейка была на счету. Семья жила во флигеле, который арендовали у купца, и весь этот мир купеческой Астрахани (расписные вывески над лавками, пёстрые ярмарки, дородные хозяйки с блюдцами у самовара) навсегда остался в памяти у мальчика.
Когда Борису было девять, старшая сестра Катя повела его на выставку передвижников. По воспоминаниям самого художника, он был «ошеломлён» работами Васнецова, Серова и Поленова. С того дня вопрос «кем быть» отпал сам собой.
Мать, при всей бедности, нашла деньги на уроки у астраханского живописца Павла Власова (каково это было вдове, практически не имеющей денег, читателю нетрудно вообразить). Власов потом убеждал Екатерину Прохоровну, что у мальчика редкий дар и его надо отправлять в столицу.
В 1896 году восемнадцатилетний Борис Кустодиев поехал покорять Москву, но в училище живописи его не приняли (опоздал по возрасту). Он не стал горевать и поступил в Петербургскую Академию художеств. Со второго курса попал к самому Репину. Тот, разглядев в рыжеватом астраханце нечто особенное, привлёк его к работе над гигантским полотном «Торжественное заседание Государственного совета» (холст был размером четыре на девять метров). Молодой Кустодиев написал на нём двадцать семь портретов. В письме знакомому Репин потом признавался, что ученики «выросли на этой картине сразу в больших мастеров».
Между тем, читатель, в жизни молодого художника случилось кое-что поважнее живописи. Осенью 1900 года, во время поездки на этюды в Костромскую губернию, он встретил Юлию Прошинскую. Ей было двадцать, она происходила из польской дворянской семьи и совсем не была похожа на тех «кустодиевских женщин», которых он потом будет рисовать (худенькая и хрупкая, совсем не в теле).
У Юленьки оказалось сразу три поклонника среди художников. Кустодиев отвадил обоих соперников, потому что был настойчив и заразительно жизнерадостен. В январе 1903 года священник в небольшой церкви на Екатерининском канале обвенчал их, и тут всё завертелось разом.
В декабре того же года Кустодиев получил за свою выпускную работу «Базар в деревне» высшую академическую награду, а в придачу казённые деньги на годовое путешествие.
Молодожёны с грудным Кириллом (мальчику и трёх месяцев не было) укатили в Париж, но Европа им быстро наскучила, и через полгода они уже тряслись в поезде домой.
Кустодиев потом говорил, что по волжским берегам скучал больше, чем по Лувру. К тридцати одному году он был уже академик живописи, у него покупали портреты, а под Кинешмой на купленном участке стоял рубленый дом, который Борис Михайлович с мальчишеской гордостью окрестил «Теремом». Родилась дочь Ирина. Жизнь сияла, как его собственные полотна.
Но беда подкрадывалась тихо.
В 1907 году семью Кустодиевых постигло горе, от болезни не стало младшего сына Игоря, не прожившего и года.
А сам Борис Михайлович стал жаловаться на мучительные боли в руке. Год от года становилось хуже, рука болела, голова раскалывалась. К тому же ноги с каждым годом слабели. Врачи ставили диагноз «туберкулёз шейного отдела позвоночника» и отправляли то в Швейцарию, то в Канны. Профессор Ролье в Лозанне продержал его девять месяцев в корсете от поясницы до подбородка (можете вообразить, каково художнику работать в такой сбруе).
Никакого улучшения не наступило.
К 1912 году Кустодиев уже не мог ходить без палки. Он, так любивший дальние пешие вылазки!
Перелом случился в Берлине, куда Кустодиев заехал проездом из Франции. Знакомые уговорили его показаться профессору Оппенгейму, невропатологу с мировым именем. Тот долго мял ему шею, проверял рефлексы, хмурился и потом сказал:
«Снимите корсет. Никакого туберкулёза у вас нет и не было. Это опухоль в спинном мозге. Нужно резать, и как можно скорее.»
Резали двенадцатого ноября 1913-го, в той же берлинской клинике. Наркоз давали больше четырёх часов, что по меркам тех лет граничило с безумием; опухоль удалили не целиком, но боль ушла, и Кустодиев ожил. Оппенгейм сказал, что потребуется ещё одна операция, «когда окрепнет». Семья считала месяцы до второй поездки в Берлин.
А потом Гаврило Принцип выстрелил в Сараеве, и началась мировая война. Германия превратилась во врага, границы захлопнулись. Петроградские врачи, не зная толком, что делать с кустодиевским диагнозом, зачем-то прописали ему грязелечение и ванны в Ялте (при опухолях это всё равно что тушить огонь керосином). Стало совсем скверно.
Вот тут-то и случилась та сцена в приёмном покое петроградской клиники, где Юлия Евстафьевна мерила шагами расстояние от стены до стены.
Шёл март 1916 года. За дело взялся нейрохирург профессор Лев Стуккей. Операция длилась пять часов. Когда хирург вышел к жене, новости были страшные: опухоль подтвердилась, но чтобы до неё добраться, пришлось затронуть нервные пути, отвечающие за подвижность ног.
«Паралич неминуем, Юлия Евстафьевна. Больной без сознания. Вам решать, что оставить: руки или ноги?»
Юлия Евстафьевна сжала пальцы на подлокотнике кресла и ответила, не опуская глаз:
«Руки, конечно руки. Художник не может без рук.»
Тридцатисемилетний Борис Кустодиев уже никогда больше не встал на ноги.
Когда он пришёл в себя и узнал о решении жены, то не сказал ни слова упрёка. Говорят, что на запрет врачей работать он ответил коротко:
«Если не позволите мне писать, я умру.»
Товарищи-художники соорудили ему в мастерской особое приспособление. Под потолком блок, через него верёвка с противовесом, а на верёвке холст, который можно двигать в любую сторону. Кустодиев работал полулёжа, глядя снизу вверх (как расписывают потолки соборов, не иначе).
Вот что поражает по-настоящему. Именно из этого кресла, из этой тесной комнатушки на Введенской улице в Петрограде, больной и полуголодный художник написал самые праздничные, самые солнечные полотна русского искусства XX века.
Первую «Масленицу» с летящими тройками и сахарным снегом он написал в 1916 году, сразу после операции. «Купчиху за чаем» с её блюдечком и арбузом (от которой веет таким довольством, что хочется самому за стол) он создал в 1918-м, в голодном Петрограде, когда жена ходила пилить дрова, чтобы протопить квартиру.
По воспоминаниям сына Кирилла, отец говорил:
«Что бы я стал теперь делать, когда не хожу с 1917 года? А вот сейчас вспоминаю и рисую! Когда пишу, у меня всегда стоит картина перед глазами, я её как бы целиком списываю и срисовываю.»
У Кустодиева была поразительная зрительная память, он помнил каждый фонарь на астраханских перекрёстках, все вывески над лавками торговых рядов и даже чугунных драконов на водосточных трубах.
А в 1920 году к нему в мастерскую явился Шаляпин. Они познакомились годом раньше (их свёл Горький) и сразу стали друзьями, оба волжане, оба любили старую Россию и, бывало, затягивали вместе протяжную русскую песню.
Кустодиев загорелся идеей написать Шаляпина во весь его немалый рост. Замахнулся на холст выше двух метров, а мастерская на Введенской была крохотная, и когда Шаляпин вставал в позу, он буквально подпирал стены. Кустодиев в своём кресле видел то локоть, то полу шубы, и целую фигуру разом охватить взглядом не мог. Пришлось разбивать работу на куски; кое-какие этюды потом сводились по клеточкам, как географическую карту собирают из листов.
Отдельная история вышла с шаляпинским французским бульдогом Ройкой. Чтобы пёс задирал морду кверху, на шкаф водружали кошку, и Ройка, позабыв о позировании, не сводил с неё глаз. Возились так без малого три месяца.
Целиком, на расстоянии, Кустодиев своё полотно так и не увидел. Шаляпин забрал портрет сразу по окончании, а потом увёз в эмиграцию. Певец дорожил этой картиной больше всех прочих своих портретов и возил её с собой по гастролям.
Много лет спустя, уже в парижской эмиграции, Шаляпин сел за автобиографию «Маска и душа» и посвятил Кустодиеву абзац, который я позволю себе процитировать:
«Много я знал в жизни интересных, талантливых и хороших людей, но если я когда-либо видел в человеке действительно высокий дух, так это в Кустодиеве.»
Дальше певец задавал вопрос:
«Многие ли знали, что сам этот весёлый, радующий Кустодиев был физически беспомощный мученик-инвалид?»
Не скрою от читателя, что «мученик» о себе думал иначе. В одном из писем Юлии Евстафьевне он проговорился с какой-то детской растерянностью:
«Я иногда удивляюсь ещё своей беспечности какой-то, где-то внутри лежащей радости жизни, просто вот рад тому, что живу, вижу голубое небо, и за это спасибо.»
Вот она, разгадка его полотен, если кому-то нужна разгадка.
За год до смерти он взялся за «Русскую Венеру». С материалами было туго, нового холста в Ленинграде 1926 года не сыщешь, и Борис Михайлович, не задумываясь, перевернул старую картину «На террасе» (написанную ещё в 1906 году, когда он бегал на своих ногах) и загрунтовал обратную сторону. Помогал сын Кирилл, который растирал краски и крепил подрамник, а для банной сцены даже взбивал настоящую мыльную пену.
Борис Михайлович чувствовал, что времени в обрез. Один из его друзей позже вспоминал:
«Он подкатывал к своим полотнам и отъезжал от них, точно вызывая на поединок грядущую смерть.»
Весной 1927 года Наркомпрос согласился оплатить лечение за границей: в Бреслау ждал профессор Ферстер, тот, что когда-то лечил Ленина. Кустодиев уже собирал бумаги для выезда.
Но в мае, после вечерней прогулки в коляске, ему стало плохо, за ночь температура подскочила, началось воспаление лёгких, и двадцать шестого мая Бориса Михайловича не стало.
Сорок девять лет, из которых одиннадцать он провёл, не имея возможности подняться с кресла. Юлия Евстафьевна не отходила от мужа до последних минут. Та женщина, которая одиннадцать лет назад, не колеблясь ни секунды, выбрала ему руки вместо ног.
Она пережила мужа на пятнадцать лет и погибла 17 февраля 1942 года, в блокадном Ленинграде.
Ни одного упрёка, ни одной жалобы за все эти годы рядом с инвалидным креслом от неё не слышали.