Беседа с преподавателем факультета церковных художеств ПСТГУ Ниной Евгеньевной Секачевой об искусстве, которое помогает взрослеть и дает надежду, о людях, посвятивших жизнь искусству, и о супруге – священнике Василии Секачеве (+04.02.2016), посвятившем жизнь Богу.
«Мы сейчас стали хранителями традиции и должны передать ее следующему поколению»
– Нина Евгеньевна, каким Вам запомнилось рождение и первые годы кафедры истории искусства на молодом факультете церковных художеств (ФЦХ)?
– Когда в 1990-е годы образовывался наш факультет и конкретно кафедра искусствоведения, мы ориентировались на те немногие высшие художественные учебные заведения, где такие кафедры существовали – на Санкт-Петербургскую Академию художеств и, главным образом, на МГУ им. М. В. Ломоносова. Сейчас кафедр истории искусства в разных вузах уже много, но тогда подобное образование было уникальным. Акцент здесь делался именно на христианском искусстве, на теоретических аспектах иконописания, византийском и древнерусском искусстве. Кафедра мыслилась как часть факультета, готовящего специалистов по церковному искусству разного профиля.
Первый призыв ФЦХ – это люди, у которых уже были художественное образование и целенаправленный интерес к иконописи. Среди первых выпускников – заведующая кафедрой иконописи Екатерина Дмитриевна Шеко и заведующая кафедрой истории и теории христианского искусства Ариадна Александровна Воронова. Выдающейся личностью была заведующая кафедрой реставрации Галина Сергеевна Клокова. В те годы будучи еще совершенно светским человеком, она поставила дело церковной реставрации на такой уровень, что сейчас наши выпускники работают во всех ведущих музеях страны. Многие ученики Галины Сергеевны уже сами стали признанными авторитетами в области реставрации предметов церковного искусства. Она была удивительным человеком, с большой любовью относилась к своим студентам и к своей профессии.
Галина Сергеевна была заместителем декана факультета протоиерея Александра Салтыкова. Именно он определял дух и направление развития факультета, как сотрудник Рублевского музея, участник легендарных экспедиций, в ходе которых были найдены в деревнях и спасены заброшенные шедевры древнерусской и более поздней иконописи. Отец Александр участвовал в открытии древнерусского искусства в советское время, был связан с очень интересными художниками начала XX века, членами группы «Маковец» – в этом смысле он причастник культуры Серебряного века. Это преемственность была очень важна для формирования кафедры истории искусства.
– А как Вы стали сотрудником этой кафедры?
– Как-то Людмила Александровна Щенникова, известный искусствовед, специалист по древнерусскому искусству, которая уже преподавала в ПСТБИ на молодом факультете церковных художеств, предложила мне читать курс по русскому искусству XVIII – XIX веков. Я согласилась, но первым делом спросила у отца Александра Салтыкова: «Как же я буду читать этот курс в православном вузе? Это же светское искусство». Мне это было не очень понятно, но отец Александр сказал, что наши студенты должны быть прежде всего культурными людьми и знать свою историю. Для меня этот момент остается определяющим и сейчас.
Надо сказать, что наши первые наборы были незабываемыми. Это были уже сложившиеся взрослые люди с осознанным выбором, целеустремленные и горящие неофиты, иногда даже ригористы: они ходили в платках, в длинных юбках, в сапогах. Многие студенты тех лет, особенно иконописцы, вообще не понимали, зачем им какие-то портреты Рокотова и что это вообще такое. Вот Византия – это понятно, для того они и пришли учиться, чтобы узнать про колыбель нашей древней культуры. А им вдруг читают курс искусства XVIII-XIX века, где уже «церковности никакой нет». Зачем это нужно? К сожалению, в церковной среде такие стереотипы сохраняются, хотя к настоящему моменту мы проделали в этом смысле огромный путь: вопросы искусства синодального периода, религиозные аспекты русской культуры у нас сейчас изучаются специально, более углубленно, чем в начальный период формирования Университета. Для себя же я достаточно быстро, готовясь к лекциям, обнаружила, что, во-первых, большинство вопросов, связанных с теми самыми религиозными аспектами культуры, очень плохо изучено или вообще не изучено (речь о 1990-х годах), а между тем. христианская основа и проблематика сохранялась в русской культуре всегда, в том числе в поздний период, просто формы ее выражения – это не только икона. Она может содержаться и в исторической картине, и в бытовой, и даже в портрете и, конечно, в церковном зодчестве любой эпохи. Все это необходимо знать учащимся всех специальностей нашего факультета. В понимании важности общей искусствоведческой базы для студентов преподаватели нашей кафедры едины. Поэтому курсы по истории искусства были и остаются обязательными не только для будущих искусствоведов, но и для студентов других направлений на нашем факультете.
– История создания Свято-Тихоновского университета неразрывно связана с МГУ. Что из воспринятого в этой старейшей московской школе кажется Вам наиболее важным?
– Когда наш вуз только формировался, он мыслился как своего рода «филиал» МГУ, как МГУ для православных людей, для православной молодежи. Во многом это было связано с тем, что в нашем университете среди преподавателей всегда было и сейчас много людей, которые окончили МГУ.
Для меня родной Московский университет был и остается дорогим местом, определившим мою жизнь. В пору моего отрочества на гуманитарные факультеты было почти невозможно поступить, конкурс был огромным. Я же была из семьи «технарей», инженеров-программистов. Но с детства интересовалась искусством и ходила в Клуб юных искусствоведов (КЮИ) при ГМИИ им. Пушкина. Музей стал для меня вторым домом, а классическая живопись – важной частью моего мира. В этом смысле в своих знаниях я не сомневалась и поступила на истфак, на отделение искусствоведения без репетиторов. Это приравнивалось тогда к чуду. На факультете с первых дней у меня было ощущение, что я нахожусь в необыкновенном месте. Хотя наш 1-ый Гуманитарный корпус совсем не был похож на «храм науки», в атмосфере и в содержательной части образования у меня не было никаких разочарований.Большое воздействие на нас оказывали личности наших учителей.Кого-то мы любили особенно сильно – курсы Риммы Владимировны Савко по «Введению в историю искусства» и «Описанию и анализу памятников», Ольги Сигизмундовны Поповой по искусству Византии, Виктора Николаевича Гращенкова по искусству Возрождения, Михаила Михаиловича Алленова по русскому искусству XIX века оставляли неизгладимое впечатление в юных сердцах. Некоторые лекции и спецкурсы наших мэтров становились событиями, собиравшими студентов и других факультетов, а сами профессора и преподаватели служили для нас и научным идеалом, и человеческим эталоном. На протяжении пяти лет они формировали в нас должное отношение к истории искусства и к тому, что такое профессия искусствоведа. Став преподавателями, конечно, мы сами стараемся им подражать и быть достойными преемниками этого поколения, которое, к сожалению, в значительной степени уже ушло. Мы сейчас сами стали хранителями этой традиции и должны передать ее следующему поколению.
– Можно ли сказать, что ПСТБИ воспринял от МГУ академическую школу и восполнил ее недостающим духовным содержанием, которого не хватало тогда в Московском университете?
– Это не совсем верно. У преподавателей древнерусского и византийского искусства, и не только у них, – например, у Ольги Сигизмундовны Поповой или Энгелины Сергеевны Смирновой – всего хватало. Ольга Сигизмундовна – выдающийся византинист, очень многие пришли к Церкви благодаря ее семинарам по Византии, которые она вела у себя дома. Эти профессора уже были верующими, но можно сказать, что само занятие древнерусским искусством или Византией понуждало поднимать вопросы веры. Очень многие мои друзья пришли к вере именно через искусство. Сама я впервые увидела в частной жизни настоящие древние иконы в профессорской квартире у одного из наших преподавателей, специалиста по древнерусскому искусству Марии Александровны Реформатской. Вместе с мужем, искусствоведом Глебом Геннадиевичем Поспеловым, они привозили их из научных экспедиций по далеким северным селам. И это было очень необычным опытом и впечатлением для ребенка из семьи советских инженеров в конце 1980-х годов.
Конечно, в период моей учебы богословским или литургическим аспектам искусства далеко не всегда уделялось должное внимание. Мы пытались их осмыслять в нашем новом вузе. И этот процесс стал всеобщим для отечественной науки в 1990-е годы.
Тогда, в 1990-е годы, мы начали говорить о том, как формируется иконография христианских праздников, образов Спасителя и Богоматери не отдельными фрагментами, а базовым курсом иконографии, которого на тот момент в МГУ не было. У нас был продолжительный курс древнерусского искусства – мы читали его в течение трех, а не двух семестров, как это было в Московском университете. У нас сейчас отдельно читается церковное искусство синодального периода. Наконец, у нас с самого начала изучался контекст – история Церкви, которую позже ввели в программу и в МГУ. У нас церковная история, как и другие богословские дисциплины, естественно, сразу была встроена в план обучения.
– А сегодняшним студентам ПСТГУ нужно объяснять, зачем изучать портреты Рокотова?
– Некоторые современные студенты сейчас могут даже не знать, кто такой Рокотов. Я не знаю, только ли ЕГЭ в этом виноват или что-то еще, но приходится констатировать резкое падение уровня общего образования школьного уровня и культурного кругозора. Среди студентов много хороших и умных ребят, но их изначальные знания по искусству зачастую ничтожно малы. В советской школе нам хорошо были известны имена русских художников XVIII-XIX веков и их картины совсем не потому, что мы все собирались быть искусствоведами, а потому что эти образы окружали нас в быту. Репродукции картин были в школьных учебниках, в популярных журналах, которые выписывались и читались всей семьей, на открытках, продававшихся в киосках, эти открытки покупались, коллекционировались, дарились. Сейчас другие носители информации и ее гораздо легче добыть, но современные студенты почему-то не делают этого. Они не заглядывают даже в интернет, чтобы проверить, правильно ли они записали в тетрадь на лекции фамилию того или иного художника или архитектора. На контрольных приходится не столько подсчитывать правильные ответы, сколько исправлять орфографические и грамматические ошибки. Сейчас преподавателю поневоле часто приходится решать задачи более примитивного уровня, чем те, которые он планировал, разрабатывая курс. Для некоторых студентов даже имя Репина – это событие, с которым они сталкиваются впервые только на лекциях; есть ощущение, что они его картин никогда не видели, хотя сложно представить, как это могло случиться. Возможно, здесь сказывается та узкая направленность, когда при поступлении в наш вуз студент сосредотачивается только на иконах, хотя и в этой области подобные студенты знаниями не блещут. Но, разумеется, во все времена есть студенты заинтересованные, внимательные и пытливые. Иначе все стало бы совсем грустно. Отдача есть. А многие из тех, кто сначала ничего не знал, но потом приобрел знания, уходят благодарными. И это важно.
«Для меня процесс преподавания – это самообучение»
1 / 8
– Сейчас мы стоим на пороге очередных изменений в области образования. Уже не раз была озвучена идея возвращения в вузы классического пятилетнего обучения. Как Вы к этому относитесь?
– Положительно, потому что для нашего факультета вынужденный переход на систему бакалавриата и магистратуры был очень болезненным. Для ПСТГУ всегда было важно находиться в рамках общего стандарта, чтобы наши выпускники получали диплом государственного образца, и это правильно. Но эта общая система разбила некогда цельное образование на две части. В области изучения искусства бакалавриат – это пятилетка, упакованная в четыре года. Ситуация осложнена тем, что у нас искусствоведческое образование идет с теологическим компонентом, все дисциплины требуют времени и места. Я вижу, что студенты на четвертом курсе только еще начинают раскрываться и приобретать какое-то накопление знания и опыта. Искусственное выведение их на финиш, который по сути финишем еще не является, резко прерывает процесс обучения. В магистратуру идут не все, и это нарушает непрерывность образования. Кроме того, в магистратуру можно брать с любым дипломом, но за два года сделать даже из способного человека искусствоведа – крайне непростая задача.
– По новостям на сайте видно, что Вы очень часто проводите практику и совершаете поездки со своими студентами.
– Да, мы много ездим и со студентами, и с выпускниками. Наш образовательный процесс предусматривает практики и в бакалаврской программе, и в магистерской. Для будущего искусствоведа живые впечатления от памятников, непосредственное соприкосновение с ними очень важны.
Каждый год со студентами бакалавриата мы ездим на практики в Новгород и Санкт-Петербург. Осматриваем архитектурные памятники и музеи самой Северной столицы и ее пригороды – Петергоф, Ораниенбаум, Царское Село. Художественный материал Петербурга, находящиеся там постройки и ансамбли – основа курса русского искусству XVIII-XIX веков. Эти поездки, выездные практики имеют целью подготовить студентов к восприятию лекционного курса, дают материал для будущих курсовых и дипломных работ. С магистрантами мы ездим уже в соответствии с намеченными темами и памятниками – это могут быть разные места, города, музеи. А с выпускниками у нас многолетние связи, мы стараемся общаться и у нас даже образовался неформальный клуб, причем в него входят не только искусствоведы, но и художники, и реставраторы – в общем, все, кто любит русскую культуру. Мы стараемся вместе открывать для себя что-то новое.
– А для Вас лично чем ценны такие выездные практики?
– Мне это самой очень интересно, в каждой поездке я и для себя обязательно открываю что-то новое. Одна из студенток занималась изучением керамидов – изразцовых надгробных плит, которые находятся в Псково-Печерской лавре. Больше керамиды были известны историкам, которые рассматривали их как памятник палеографии, но в художественном плане они были мало изучены. Вместе с магистрантами мы специально ездили в Лавру, ходили в пещеры вместе с монахами и со свечами рассматривали изображения на этих керамидах. Это было крайне интересно! Сами монахи удивлялись: они и не знали, что они у них есть такие важные артефакты и потом даже сняли про это фильм. Неисчерпаемый кладезь материала для искусствоведческих исследований – ярославские фрески. Мы неоднократно ездили в Ярославль, каждый раз под новым ракурсом рассматривая, казалось бы, уже знакомые, хрестоматийные комплексы. То мы изучали сцены жития святителя Николая, то алтарные литургические циклы и многое другое. Интерес к церковному искусству и темы дипломных работ приводили нас в Казань и Свияжск, Калугу и Псков, Саратов и даже Сибирь! Там также находятся выдающиеся памятники церковной архитектуры и иконописи. Я открываю для себя новое вместе с моими студентами на этих практиках и в поездках.
Можно сказать, что не только практики и поездки, но и весь процесс преподавания – это непрерывны процесс самообразование. Любое знание, в том числе наше знание о древнерусском, или византийском искусстве, или искусстве синодального периода – это развивающаяся вещь, нестатичная. За последние десятилетия прошло много выставок, много написано дипломов и диссертаций, много сделано открытий в области церковного искусства – и не только в России, естественно. Любая наука живет в международном пространстве, и мы движемся в этом общем русле мировой науки, оказываясь в ряде вопросов не на последних ролях.
«Это был абсолютно незнакомый, заповедный мир»
1 / 8
– Нина Евгеньевна, Вы упомянули, что многие Ваши друзья пришли к вере через искусство. А каким был Ваш путь в Церковь?
– Мой приход в Церковь был связан с моим мужем, отцом Василием Секачевым. Мы с ним познакомились в МГУ. Он поступил на исторический факультет на год раньше, но, когда вернулся из армии, попал на курс младше. Мы начали встречаться, и вот однажды, это было в 1990-м году, он неожиданно сказал, что собирается креститься. Для меня это было что-то немыслимое, я абсолютно была от этого далека. До этого мы тему веры не обсуждали. Ни у него, ни у меня не было непосредственной связи в семье с Церковью, но в нем, видимо, это решение постепенно зрело. В те годы происходил книжный бум, интенсивно начали издавать литературу, которой раньше не было: книги религиозных философов, поэтов Серебряного века, дореволюционные мемуары – в общем, все, что сейчас стоит у нас на полках. Отец Василий много читал и находился в поисках ответов на вопросы, которые не давали предшествующий жизненный опыт и наука. Кстати, в те годы у нас появилось первая собственная книга Нового Завета. Ее распространяли протестанты, давая всем желающим (а раньше Библию можно было взять только в фундаментальной библиотеке МГУ, где историки изучали ее как исторический источник на семинарах по Древнему миру).
Было и еще одно, немаловажное в истории его крещения, обстоятельство: наш духовник, будущий владыка Пантелеимон, а тогда священник Аркадий Шатов, был соседом Василия по лестничной площадке. Когда я впервые увидела отца Аркадия, узнала, что в соседней квартире живет священник, у меня был совершенный шок. Я даже спросила свою будущую свекровь: «Неужели он живет тут, рядом с обычными людьми? Так вообще бывает?» Потом мы очень часто вспоминали этот эпизод и смеялись. Сейчас, наверное, уже не очень понятен этот контекст, но тогда жизнь верующих людей для внешних была абсолютно незнакомым, заповедным миром. Никто из духовенства открыто не ходил в рясах. В верующих семьях иконы (например, в семье отца Владимира Воробьева) хранились в специальном шкафу, то есть вера никак внешне не демонстрировалась.
Соседство с будущим владыкой стало для семьи будущего мужа и для меня самой судьбоносным. Покойная матушка София, супруга отца Аркадия, очень дружила с моей свекровью, мамой отца Василия, Тамарой Ивановной. Они чисто по-соседски познакомились, обсуждали какие-то хозяйственные вопросы, заходили друг ко другу в гости. На этом бытовом фоне произошло и знакомство Василия с отцом Аркадием.
Тогда для меня это его решение о крещении было в высшей степени неожиданным, но сейчас понимаю, что оно не было спонтанным. У отца Василия были перед глазами примеры прихода в Церковь близких ему людей. Например, раньше крестился и стал священником один из его одноклассников по французской спецшколе, тоже выпускник МГУ, протоиерей Алексий Новичков. Он сейчас служит в Тихвинском храме села Душоново в Подмосковье. Он со школы был совершенно беззлобным, удивительно чистым человеком, они дружили, обменивались книжками, искали ответы на интересовавшие их вопросы. Но тут же следует сказать, что в кругу общения отца Василия всегда присутствовали самые разные люди, и он никогда не отказывался от общения с ними, независимо от их церковности.
Когда отец Василий принял решение о крещении, то уже не отходил от него и не сомневался. Как никогда потом не сомневался в словах своего духовника. Крещение было совершено в мае 1990 года в селе Гребнево, где в тот период служил отец Аркадий. Но уже осенью того же года ему был дан больничный храм благоверного царевича Димитрия при 1-й Градской больнице, где потом крестят меня и где будет проходить наша дальнейшая церковная жизнь.
Постепенно мы узнали близких друзей владыки – протоиерея Владимира Воробьева, отца Дмитрия Смирнова, отца Александра Салтыкова. Вначале слушали их в Центральном доме культуры железнодорожника на богословских курсах, с которых начинался университет, а потом познакомились с ними ближе на домашних праздниках у владыки. Помню, как в 1991 году мы все вместе ездили к отцу Павлу Груздеву. У меня сохранились черно-белые фотографии от этой поездки: наши отцы – отец Аркадий, отец Дмитрий, отец Владимир, маленькие прихожане Николо-Кузнецкого храма, которые теперь давно выросли, а некоторые тоже стали священниками … В 1992 году образовался наш институт, и в том же году мы с Василием поженились. Это было интересное и сложное время, как-то все сразу происходило – окончание МГУ, аспирантура, конец СССР и общий «религиозный ренессанс», передача Церкви первого нашего больничного храма, образование нашего университета, наша свадьба, – целый комплекс событий. Началась взрослая жизнь, и она уже была связана с Церковью.
«Он нес свое служение действительно радостно»
1 / 17
– Нина Евгеньевна, расскажите, пожалуйста, про отца Василия. Каким он был?
– Отец Василий всегда был совершенно замечательным человеком. Выпускник 10-й французской спецшколы в Лялином переулке, отличник и умница. Он очень любил своих одноклассников. Для меня моя школа ничего особо не значила, это было место, из которого хотелось побыстрее сбежать, поэтому так необычно и удивительно было видеть добрые отношения, которые у отца Василия сохранялись с друзьями по школе, это была какая-то священная дружба. Люди разного уровня знаний и занятий, они регулярно встречались и любовь друг к другу пронесли через всю жизнь.
После школы он окончил истфак МГУ, учился на кафедре Новой и Новейшей истории, интересовался историей фашизма – сначала немецкого, потом итальянского. Отец Василий всю жизнь хотел заниматься историей, и у него это получилось. Достигнув определенного языкового уровня, он оставил французский и стал учить итальянский язык. Диплом в университете писал про одного из сподвижников Джузеппе Мадзини периода Рисорджименто. Он окончил Московский университет в год падения Берлинской стены и вместе со своим преподавателем, Александром Ивановичем Патрушевым, ездил в Германию и, можно сказать, стал свидетелем исторических событий.
Исторический факультет МГУ, на котором мы с ним учились, очень большой, каждое направление в нем как государство в государстве, так что мы с отцом Василием почти не пересекались. Познакомились, когда он вернулся из армии. Два года в армии стали для него очень важным этапом. Каждый человек по-своему познает жизнь. Отец Василий до армии был очень домашним московским мальчиком. Армия стала для него соприкосновением со множеством совершенно разных людей – по уровню культуры, образованности, взглядам, месту жительства. Он был человеком, удаленным от излишнего политизирования, умел общаться с людьми на каком-то простом человеческом уровне. Например, после службы у него появилось большое количество друзей из Украины. У него всегда была какая-то удивительная, очень большая любовь к людям. Когда мы произносим эту фразу, чаще всего непонятно, что она обозначает. Это действительно сложно описать, но, думаю, отец Василий стал замечательным священником, потому что в нем изначально были доброта и открытое сердце. Ну и, конечно, иметь доброго любящего мужа – это большое счастье.
Иногда не сразу понимаешь некоторые вещи, требуется какое-то время. Сейчас уверенно можно сказать, что отец Василий был примером пастыря. У него никогда не было сомнений в своем пути, невозможно представить, чтобы у него было какое-то «выгорание». Он нес свое служение как-то действительно радостно. Хотя быть священником – это невероятная тяжесть и отречение от себя, но у него это никогда не было через какой-то надрыв, через какое-то «не хочу». Он шел к людям с совершенной открытостью. Его любили учащиеся и больные, врачи и коллеги, однокурсники и одноклассники. Со всеми он находил общий язык. Ему был интересен каждый человек. Это не простые слова. Люди платили ему любовью, потому что откликались на его любовь к ним.
– Служение священника при больничном храме требует особой самоотдачи, времени и сил, но известно, что отец Василий был еще и преподавателем, что само по себе непросто. Как он все совмещал?
– Отец Василий преподавал на всех уровнях – в начальной, средней и высшей школе, вел занятия для людей разных возрастов и, действительно, как-то со всей этой всеохватной педагогической деятельностью справлялся. Сначала в его жизни появилась 91 школа, на базе которой возникла Свято-Петровская школа и Свято-Димитриевская гимназия, отец Василий вел там французский.
Затем было образовано Свято-Димитриевское училище сестер милосердия, и отец Василий много лет вел там историю – это была его основная педагогическая нагрузка. На своих занятиях он, как правило, не говорил об общих исторических тенденциях, но обращал внимание на конкретные личности, которые жили в тот или иной период, через личность раскрывая события. Отец Василий был великолепным москвоведом и проводил познавательные прогулки для сестер милосердия. До сих пор эти сестры, уже взрослые и самостоятельные люди, вспоминают незабвенные уроки с отцом Василием. Надо сказать, что сестры милосердия всегда были предметом его особого попечения. С одной стороны, это еще школьницы, у которых в голове не только учеба, но и дела сердечные и какие-то другие проблемы, а с другой стороны, их образование – это подготовка к особому больничному служению. Отец Василий умел объяснить, что их ждет, какими сестрам нужно быть. После его кончины была издана объемная книга прекрасных воспоминаний, там же опубликована и его проповедь, сказанная к 200-летнему юбилею странноприимного дома, «храма милосердия» при НИИ им. Н. В. Склифосовского. В этой проповеди отражено его понимание больничного служения.
Кроме преподавания в гимназии и училище, отец Василий вел в воскресной школе военно-патриотический кружок. Он обожал играть в солдатиков и эту игру использовал для уроков истории. Мы покупали этих солдатиков, он их раскрашивал и вместе с детьми разыгрывал битвы – эпизоды из древнеримской истории, средневековые битвы, сражение под Полтавой. Мальчишки ужасно любили с ним играть, а он умел с ними ладить. Для меня играть с детьми – это проблема, мне легче общаться со взрослыми. У него этой проблемы не было. Он долго, около 15 лет, был духовником нашей смены в летнем лагере «Богослово» под Тутаевом. Проводимые им там, на природе, игры – значимая страница в жизни многих людей, кто был с этим связан.
Когда образовался наш Свято-Тихоновский университет (тогда еще институт), отец Василий начал преподавать историю Русской Церкви на кафедре, которую возглавляет отец Александр Щелкачев.
След отца Василия, оставленный в этом мире, глубок. После его смерти знакомые моей подруги пригласили меня в Англию, просто чтобы поддержать. Они из оксфордского прихода, замечательные и совершенно незнакомые мне люди. Я поехала к ним, мы подружились. И вдруг благодаря репортажу отца Андрея Радкевича «Один день священника в "Склифе"» мы неожиданно выясняли, что отец Василий крестил маму пригласившего меня, когда та лежала в НИИ Скорой помощи имени Н. В. Склифосовского.
Тогда же в Лондоне, в храме, ко мне подбежала незнакомая девушка и спросила: «Вы не жена отца Василия? Он у нас преподавал историю Церкви, мы все его вспоминаем». Вот так выясняется, что люди из разных концов света помнят его не только как пастыря, но и как учителя. Такие случаи повторяются и постоянно находятся люди, в жизни которых отец Василий оставил след.
Совершенно особые отношения сложились у нас с прихожанами Кельнского прихода в Германии, где отец Василий проходил лечение. Несмотря на то что в этом зарубежном приходе, одном из самых больших в Европе, были свои замечательные пастыри, люди с невероятной открытостью и жаждой окормления встретили отца Василия. Они беседовали с ним, слушали его проповеди, старались помочь нам всем, чем только можно, – показывали самые красивые места и города, возили к врачам, переводили с немецкого и всячески старались сделать нашу немецкую жизнь не такой грустной. За что им, конечно, низкий поклон. Надо сказать, что и в самой больнице отец Василий поражал немецких врачей тем, как он держался. Он не унывал и никогда не говорил о смерти. Но продолжал поддерживать тех больных, которые оказались рядом с ним в соседней палате.
– Вам не было жаль, что отец Василий мог стать ученым, а стал больничным священником?
– Конечно, по своему складу, он был классическим кабинетным ученым. Писать, заниматься наукой – это на сто процентов его, он был к этому предрасположен и имел для этого все данные. Отец Василий прекрасно владел словом. После окончания МГУ и поступления в Институт Европы его определили заниматься странами СНГ. Тема его диссертации была посвящена Украине. Позднее он много писал и публиковал свои статьи по истории России XVIII, XIX и XX веков в интернет-журнале «Нескучный сад». Конечно, когда он стал больничным священником, времени на науку просто не осталось. День его начинался с больницы или со служения Литургии, дальше – гимназия, пары в училище и т. д.
За несколько лет до кончины отец Василий решил завершить незаконченное богословское образование и взял как тему диссертации личность священника Георгия Гапона, которая давно его интересовала. Про Гапона уже были некоторые исследования, но он заново стал поднимать документы, работал в архиве. Архивные хранительницы отца Василия просто обожали, оставляли ему дела, а сам он чувствовал себя совершенно в своей стихии. Конечно, он написал бы свою работу и раскрылся бы более полно как ученый, но этот новый этап его академических занятий был прерван болезнью.
За свою достаточно короткую жизнь отец Василий успел сделать очень много, но мне кажется, что самое важное – это то, что он успел утешить большое количество людей, которые в этом нуждались. Даже внутри той питательной духовной среды, которую создал владыка Пантелеимон и в которой много хороших священников и наших друзей, отец Василий являл такой уровень пастырства, был настолько особенным, что найти кого-то подобному ему очень сложно.
– Если позволите, личный вопрос: сложно ли быть женой священника?
– И священником, и женой священника быть очень трудно, это тяжелый путь. У меня была такая позиция – стараться не мешать. Это сложная задача – не помогать даже, а просто не мешать, потому что священнику нужно оставлять время, чтобы он делал то, что должен делать. Я не в каждый момент его деятельности присутствовала. Сейчас, наверное, старалась бы в буквальном смысле больше быть рядом, и, хотя мы всегда много разговаривали, хотелось бы больше слушать, больше разговаривать с ним на самые разные темы. Мы о многом говорили, но далеко не обо всем, как сейчас понятно. Этого общения с ним мучительно не хватает. И никто и ничто не может его заменить мне.
– Нина Евгеньевна, что может стать источником душевной силы в трудные периоды жизни?
– Люди и общение с ними, друзья – те, кто понимает мир сходным с тобой образом. Работа тоже всегда спасает и вытягивает. Когда мне показалось, что уже и голос мой звучит как-то странно, подошли студенты и предложили: «Нина Евгеньевна, давайте куда-нибудь съездим». Это держит на плаву. Я помню, что через два месяца после смерти мужа заставила себя пойти в музей. И поняла постепенно, что это дает силы. Казалось бы, безупречную формулу, что искусство вечно, в наши дни, наверное, нужно доказывать заново, но определенно можно сказать, что ощущение растерянности, потерянности и бессмысленности пропадает, когда находишься рядом с Прекрасным. Мне кажется, что жизнь в профессии историка искусства этим и интересна: ты всегда готов посмотреть по-новому на знакомые вещи и увидеть новые смыслы.
Беседовала Ксения Белошеева, сотрудник редакции сайта ПСТГУ
Сайт ПСТГУ: pstgu.ru