Беседа с клириком храма Ризоположения в Леонове, выпускником богословского факультета ПСТГУ священником Стахием Колотвиным.
– Отец Стахий, Вы известный священник, публичная личность, частый гость на телевидении, ведете собственный телеграм-канал. Вас узнают на улице?
– Узнают, правда, в Москве реже, чем в регионах. Причем в лицо, как правило, меня знают люди старшего поколения, так как они чаще смотрят телевидение. Люди среднего возраста чаще узнают по голосу, особенно те, кого Господь сподобил обладать личной колесницей, и за рулем они слушают радио «Вера». Бывает, когда оказываюсь в паломнической поездке со своими прихожанами в Подмосковье или других областях, приходим в храм, начинаю что-то рассказывать, и местные начинают перешептываться, а потом говорят: «Ой, батюшка, а мы Вас узнали по голосу».
– Отец Андрей Близнюк как-то в интервью сказал, что ношение священнослужителем подрясника в обычной жизни – уже своего рода миссионерство… По Вашим ощущениям, как сегодня на улице люди реагируют на священника?
– Конечно, подрясник – это некая молчаливая проповедь: люди видят, что священник живет той же жизнью – ходит по улицам, ездит на метро. В Греции, например, это вообще положено для тех, кто служит. Там батюшка в подряснике может сидеть в кафе, есть гирос, может кидать мяч в баскетбольное кольцо на площадке, и никто этому не удивляется.
У меня есть друзья-священники, для которых это принципиальная позиция: они стараются все время носить подрясник. Но в России это все еще неестественно, потому что в советские годы было строго запрещено. Когда я, будучи студентом, трудился чтецом в Богоявленском кафедральном соборе, там служили пожилые протоиереи. Помню, вот служба закончилась, и батюшки переоблачаются в пиджаки.
У нас секулярное общество, и, если это не центр Москвы, а спальный район, где не так много храмов, человек в подряснике сегодня скорее вызывает удивление. Какой-то агрессии я не встречал, но, возможно, это просто потому, что батюшка я габаритный.
Иногда случаются очень милые ситуации: идешь причащать болящего с Дарами, и вдруг какой-то ребенок, увидев тебя, спрашивает у мамы: «Это кто, Бог?» Понятно, что, скорее всего, малыш из невоцерковленной семьи, в храм его не водят, но вот детская душа так откликается и верно формулирует, ведь в дароносице у священника – Тело и Кровь Христовы.
– То есть люди подходят, что-то спрашивают?
– Если на улице что-то и спрашивают, то, увы, это люди, которые чуть-чуть выпили. Но случается, что встречаются и таксисты разговорчивые, причем иноверцы.
Чаще бывает другая ситуация: люди меня где-то увидели или услышали, слова вызвали отклик, и они решили написать – находят в соцсетях, пишут в личные сообщения. Люди пишут из разных регионов. В ряде случаев удобно использовать звуковые сообщения, особенно при разнице часовых поясов: когда, например, с Алтая задают вопрос, я вечером освободился и могу ответить, но там уже середина ночи. Вопросы, как правило, известные: «Началась сессия. Какой иконе помолиться?», «Ребенок экзамен сдает. Кому свечку поставить?». То есть душа стремится к Богу, но разум в вере еще не утвержден. Конечно, глубокие вопросы тоже задают, но в основном про взаимоотношения: родители–дети, муж–жена, отношения на работе или в школе. Иногда люди просят созвониться, чтобы вживую поговорить.
– Основной адресат Вашего служения в интернет-пространстве – миряне. А востребовано ли это в какой-то степени духовенством?
– В одной из паломнических поездок в Грузию мы были в малопосещаемом, нетуристическом месте. Батюшка, который там служил, плохо говорил по-русски; видимо, он его учил когда-то в начальных классах, но сейчас уже с трудом подбирал слова. И вдруг он мне говорит: «А я Вас знаю». Думаю: интересно, откуда. А он, оказывается, смотрел мои видео на портале «Экзегет»[i]. Было очень радостно это услышать, когда есть такая реакция, начинаешь лучше понимать значение всей этой информационной деятельности. У нас в московских приходах у духовенства нет дефицита общения: после службы или в свободное время собрались, что-то обсудили, «за жизнь» поговорили. А священник, который служит на отдаленном приходе и отделен от собратьев горным перевалом или широким простором русского поля, редко с кем-то может увидеться и что-то обсудить. Для такого священника интернет дает возможность что-то узнать новое, вдохновиться на проповедь и обсудить потом эту тему с прихожанами.
– Есть ли в настоящее время дефицит присутствия священнослужителей в информационном пространстве? На первый взгляд, эта ниша успешно освоена и не пустует.
– Надо понимать, что православная среда находится в некотором информационном гетто, но не в том смысле, что кто-то кого-то куда-то загоняет на уничтожение, а как гетто в средневековой Европе, где все уютно живут за своими стенами. У нас есть православный сегмент интернета: несколько телевизионных каналов и радиостанций, общероссийские и региональные. Это свой мир, внутри которого люди друг друга знают, где к тебе дружелюбно относятся, где тебя по голосу узнают. В своем информационном служении я стараюсь все-таки выходить за рамки этого православного уютного поля.
Помню, меня как-то пригласили на светскую передачу, где я много говорил (а человек я в принципе разговорчивый), все время что-то комментировал. Когда передача вышла на телевидении, я ее не видел. А это была одна из любимых передач бабушки моей жены. Она ее посмотрела и обсудила вместе с подружками, тем более что и повод особый – муж любимой внучки выступал. И вот она моей жене потом говорит: «Стасик такой красивый был, такой причесанный, но что же он всё время молчал?» То есть после монтажа в передаче они просто меня показывали: где-то я имею сосредоточенный вид, где-то радостный, а из всего сказанного мной оставили буквально одну, самую нейтральную фразу.
И вот представьте: священник тратит время и силы на дорогу, на подготовку, нужно время, чтобы послушать пожелания редактора, загримироваться, расписаться в согласиях, то есть потратить 2–3 часа времени, а в итоге тебе оставят на высказывание 30 секунд. Возникает вопрос, нужно ли это и зачем?
– Действительно, зачем?
– Затем, что тебя могут услышать те, кто пролистывает телеканал «Спас». Услышат те, кто не готов слушать долгие рассуждения на православном телевидении или радио.
Имея большой опыт съемки на православных каналах и понимая этот алгоритм, я стал регулярно приходить на светские рейтинговые передачи. Когда все высказались, ведущий говорит: «Отец Стахий, а Вы что скажете?» И я понимаю, что это какая-то заключительная коронная фраза, небольшое православное мотивационное слово. Поэтому стараюсь сказать коротко и ясно – если даже что-то вырежут, суть останется. Понятное дело, на светское телевидение священника зовут часто за компанию и не особо рады какой-то серьезной, содержательной повестке, но эту нишу тоже важно заполнять.
– Отец Стахий, в сети ходит забавная история, как в юном возрасте Вы, подражая батюшкам, «кадили» каким-то массажером. Когда решение стать священником стало осознанным выбором?
– Да, это был такой советский вытянутый массажер для спины, где деревянные колесики в паре стоят. Два конца я связал, и массажер гремел, как кадило, деревянным таким гремением.
Поскольку я человек общительный, гуманитарий по складу характера и всегда любил общественную деятельность, то еще в школе решил, что надо идти в политику. Причем не в чиновники, не бумажки перекладывать, а в публичную, живую политику, для чего надо было получать базовое образование на юридическом факультете. Когда я выбирал, куда поступать, то собрал кругозор мнений, поговорил с несколькими священнослужителями. Поехал и к владыке Алексию (Фролову): он меня с детства знает, когда мы с мамой в Новоспасский монастырь на службы ездили.
Он меня благословил и говорит: «Замечательно! Православные адвокаты очень нужны». Говорю: «Я не хочу быть адвокатом, это очень важная и уважаемая, но скучная работа». Владыка спрашивает: «А что же ты хочешь?». – «Мне нравится людей за собой вести». Он говорит: «Ну, тогда что изобретать? Надо священником становиться!» И я расстроился. Потому что люди неверующие говорят: «О, попы на джипах» и так далее. А поскольку я из воцерковленной семьи, то видел, что ситуация другая: видел многодетных батюшек, которые очень тяжело живут. Как старший ребенок в семье, в которого родители вкладываются и который должен родителей содержать на старости лет, я немножко расстроился от такого пожелания. Но при этом признался, что это действительно то, что мне потенциально нравится.
Царствие Небесное владыке Алексию! Я ему очень благодарен, он помог мне сделать выбор, который я наверняка бы сделал потом, но с задержкой. Я поступил в школу в 6 лет и уже в 16 был на первом курсе богословского факультета ПСТГУ. Вместе со мной поступали ребята, которым было уже 21–22 года, многие приходили, окончив светский вуз.
– Отец Стахий, если выбор будущего служения был очевиден, почему Вы пошли не в семинарию, а в ПСТГУ и при этом поступили на отделение древнехристианской письменности, став филологом и окончив одно из самых трудных направлений обучения?
– Понимаете, я человек чувствительный, нервная система у меня обостренная. В детстве меня было совсем просто довести до слез, если случилась какая-то несправедливость. Мне и сейчас не надо прилагать особых усилий, чтобы исполнять заповедь Божию – радоваться с радующимися и плакать с плачущими. Может, тяжелые периоды жизни несколько притупили остроту восприятия, но я действительно человек сочувствующий. А вот в любой ситуации рассуждать не на эмоциях, а системно, выражать свои мысли правильно, последовательно – это реальная жизненная задача, которую можно базировать как раз на древних языках, потому что все классические языки имеют жесткую систему грамматики, последовательность слов, особые обороты. И речь в данном случае идет даже не о риторике – древние языки структурируют мышление.
Свято-Тихоновский университет стал для меня золотой серединой, где, с одной стороны, можно получить духовное образование и отточить полезные навыки – послушания, молитвы, чистки картошки и так далее, и при этом сосредоточиться на получении знаний, их систематизации, заниматься научной деятельностью.
– Красноречие, умение говорить перед большим кругом людей тоже пришло вследствие изучения древних языков?
– Здесь, наверно, другое. Фундамент красноречия – чтение. Я с детства любил читать и много читал, но в университете приходилось читать еще больше. Причем освоить учебник было недостаточно, нужно было углубиться в источники, литературу по различным предметам. На этот фундамент прекрасно ложилась надстройка – лекции очень непохожих друг на друга, но таких ярких преподавателей нашего факультета: четкие знания, которые мы получали через живое слово. Отдельно хочу отметить, что в моей информационно-миссионерской работе важную роль сыграл отец Андрей Близнюк с его системой подготовки к миссионерским поездкам. Он учит на своих занятиях отвечать на сложные вопросы простым языком. В обычном учебном процессе студенты натренированы на идеальный ответ преподавателю на экзамене, но это не то, что поймут простые люди где-нибудь в глубинке Архангельской области, где храм закрыли в 1930-х годах, открыли спустя 80 лет, а священника там и поныне нет. Отец Андрей всегда отмечает: «Ты хорошо ответил, но вот у тебя такое-то непонятное слово, что оно значит?» Объясняя одно непонятное слово, ты употребляешь еще пять непонятных.
Это особая задача – говорить о вере с неподготовленной аудиторией. Именно отец Андрей дал мне этот опыт выступления перед невоцерковленными людьми. Кстати, обычно эти люди – очень внимательные слушатели, потому что жизнь в глубинке такова, что событий мало происходит, не надо специально привлекать внимание аудитории, им все интересно – тянутся, спрашивают.
Кроме того, я научился разделять то, что говорю в проповеди для людей, которые уже со мной в одной общине, и то, что можно назвать «внутренней миссией» – слово к людям, которые в Христа верят, которые со Христом соединились через Крещение, но в других таинствах не участвуют, а таких вокруг нас большинство.
– Отец Стахий, если на все волнующие вопросы можно найти ответы в сети, можно задать вопрос священнику онлайн и даже, как оказывается, позвонить, какую роль сегодня играет православная община, о которой Вы так часто говорите?
– На протяжении большей части русской истории церковная община была равна обществу вообще. И это наша исконная особенность: для русского человека, особенно живущего на севере и работающего не с кирпичом (который можешь самостоятельно положить), а с бревном (которое самому не поднять), естественно быть в сообществе. Для православного человека это сообщество – его приход. То есть с кем ты в храме молился, ты с ним и бревна клал, и дорогу очищал, и мост ремонтировал, и вместе на праздниках плясал. Храм был центром всей жизни, в том числе общественной. В советские годы, как мы помним, людям больше трех собираться было нельзя, иначе это был контрреволюционный заговор, и это серьезно надломило русский народ, он сегодня очень разобщенный. Люди живут в одном подъезде, в одном доме и не общаются. Можно сказать, что русские люди друг друга не знают. А поскольку Церковь отделена от государства и люди по большей части маловоцерковленные, то приходу сложно стать центром общинной жизни. Тем не менее эту задачу нужно ставить. Если ребенок в семье решает, что его братья и сестры – только досадная помеха, отвлекающая внимание родителей и говорит: «Папа и мама, общайтесь со мной», - в этой семье не будет любви и спокойствия.
Важно, что ты пришел в храм не только для того, чтобы общаться с Богом, ты пришел общаться с Богом вместе со своими братьями и сестрами во Христе.
Опять же, община дает укрепление через людей, в том числе самому священнику. Когда меня перевели в другой район из храма, который я основал с нуля, несколько десятков членов моей общины, каждый раз по 15-20 человек, сменяя друг друга, кто-то реже, кто-то чаще, приезжали на новое мое место служения каждую воскресную службу в течение полугода. Люди добирались по часу на общественном транспорте, чтобы со мной помолиться, и я им очень благодарен. Причем это не потому, что им со мной было лучше молиться – в нашем общинном храме и без меня уютно: люди привыкли вместе читать Евангелие, петь в народном хоре, заботиться о храме, проводить свободное время, стали друг другу близкими, и для меня это некоторое подтверждение, что при устроении общинной жизни я поступал правильно. Потому что община – это прежде всего миряне. Напротив, если община завязана на священнике, это уже нездоровая ситуация. Но, когда меня навещали мои прихожане, они ведь делали это не ради себя (когда священник сам приуныл, он другим не помощник), это была не для них поддержка (для них только лишние усилия), а для меня.
Поддержка членов общины очень важна, в том числе материальная. Был момент в жизни, когда моя зарплата была меньше, чем я платил в месяц за съемную квартиру. А жена в этот момент была в декрете, и как нам вшестером было прожить? Но Господь никогда не оставлял, поддерживал через людей.
– Ваша связь с прихожанами прежних мест служения не прекращается?
– Я всегда любил паломничать, а, когда что-то любишь, к этому можешь и людей привлекать. И вот кидаешь клич, что отправляешься в поездку, и собираются разные прихожане из всех мест, где я служил. Можно сказать, в паломничестве ты продолжаешь пастырское общение с людьми независимо от приходских границ.
– Что помимо доброго общения дают паломнические поездки, которые Вы так замечательно называете в телеграм-канале – «Едем на богомолье»?
– Случается, что в поездку с нами отправляются не очень воцерковленные люди из других приходов. Кто-то впервые исповедуется, причем регулярно начинает исповедоваться в паломнической поездке. Один человек, муж моей прихожанки, ездил с нами несколько лет, хотя был даже некрещеный. И вот он ездил, ездил и в одно наше паломничество в том месте, где Моисей с народом отдыхал перед тем, как идти в Синайскую пустыню, на Елимских источниках этот человек крестился.
5 / 7
– Отец Стахий, в сети написано, что в детстве Вы занимались шахматами, фехтованием, ходили в музыкальную школу, играли в футбол. Остается ли время на какие-то увлечения детства, может ли вообще быть хобби у священника?
– В 8 лет я стал проигрывать в шахматы своему младшему брату (он теперь финансовый аналитик), так что шахматы я вряд ли могу назвать своим увлечением. Фехтование – это спорт, который сложно поддерживать: нельзя выйти в парке и пофехтовать, просто даже не с кем. В свое время я выполнил норматив кандидата в мастера спорта, но во взрослый спорт уже не пошел. Правда, навыки фехтования очень даже пригождаются сегодня. Когда причащаешь людей, детей, которые машут ручками, то всегда донести лжицу точно и быстро очень помогает фехтовальный навык. Причащаю я в среднем в полтора раза быстрее, чем мои ровесники, и в два раза быстрее, чем пожилые священники. Поэтому всем будущим священникам очень рекомендую заниматься фехтованием – как бы ты ни устал и как бы ни слипались глаза, рука никогда не дрогнет и цель найдет.
– Музыкальные занятия, очевидно, тоже пригодились в служении…
– Почти 10 лет я пел в хоре византийского распева – вначале в детском, потом в детско-юношеском. Азы музыкального слуха и громкий голос позволяют в храме обходиться без микрофона и вдохновенно служить. Это очень важно для современного человека, у которого притупился слух, потому что все вокруг гремит – реклама, транспорт. Человек, с одной стороны, ищет тишины, но настоящую тишину ему воспринимать сложно.
– За любовь к футболу и высокий рост Вас нередко называют «викинг в рясе». Футбольное прошлое тоже как-то помогает в священническом настоящем?
– Высокий рост – это скорее некоторое отягощение, которое дал Господь, потому что это очень большая помеха для исповедующего батюшки. Исповедуешь три часа согнувшись в три погибели и чуть-чуть под наклоном, потом у тебя все затекает, болит, потому что священник – тоже земное существо. Я знаю, есть духовник северо-западного викариатства, батюшка очень высокого роста. Так вот он стоит ровно, и все ему наверх говорят, но это надо дорасти еще, чтобы вот так тебе вещали.
Увлечение футболом и некоторый опыт взаимодействия внутри фанатского сообщества пригождается при построении общинной жизни в плане взаимопомощи и сплоченности. В футбол я любил играть с детства. Это полезно, физическая нагрузка помогает стабилизировать нервную систему. Когда были непростые испытания в моей жизни, я стал регулярно играть в футбол. Более того, на протяжении пяти лет я был ответственным за спортивное направление в северо-западном викариатстве. Такое экзотическое направление церковного служения, тем не менее, мне и самому нравилось, и можно было привлекать больше православных людей к спортивной деятельности.
– Футбол достаточно эмоциональный вид спорта…
– Да, и я тоже очень эмоциональный. Вообще я очень переживал, как же я, вот такой, стану священником, и специально молился об этом. Господь меня услышал. Одно из маленьких чудес, которое произошло после рукоположения, – я стал гораздо спокойнее. Бывает, поддаешься общим эмоциям, где-то споришь и даже кричишь, но это никогда не приводит к ссорам и конфликтам. До рукоположения агрессии было куда больше.
На самом деле еще важно, с кем ты играешь. Одно дело — в детстве во дворе играть, а другое дело — с командой, где большинство люди верующие. К тому же, среду нужно формировать – это задача-минимум для христианина. Один батюшка, он на 10 лет меня постарше и поопытнее, организовывал у себя рядом с храмом футбольные игры. Была большая текучка, с контингентом были сложности, но он установил правило: если кто-то ругательное слово выкрикнул, то делает 10 отжиманий. То есть игра не останавливается, но, пока виноватый отжимается, его команда играет в меньшинстве. И это помогало.
– Отец Стахий, Ваша супруга также училась в ПСТГУ. Помогает ли общий образовательный опыт в семейной жизни?
– В какой-то мере он очень скрепляет. Потому что за время учебы люди не только друга на друга смотрят, но и в одном направлении. Богословие становится и научным интересом, и частью жизни.
Большое преимущество Свято-Тихоновского университета в том, что девушки идут сюда не потому, что хотят стать матушками. То есть они находят место богословию в своей жизни, не стремясь попасть в профессиональный семейный алгоритм: супруг-батюшка будет служить, а я на клиросе петь. Например, моя будущая жена полгода думала, отвечать ли на мое предложение: сам по себе я ее устраивал как будущий муж, но становиться матушкой она не хотела.
– Почему?
– Обручальное колечко снимается при рукоположении: для православного священника нормально, что интересы Церкви должны стоять на первом месте, а семья — на втором. К этому просто нужно быть готовыми.
На самом деле никакой проблемы нет. Например, у меня было несколько периодов в служении, когда в разной степени для меня была ограничена информационная работа. Я из-за этого переживал, но на деле это всегда попадало на те периоды, когда максимально была нужна моя помощь семье: тяжелая беременность, непростые первые месяцы после рождения младшего ребенка. Я не снимался, не записывался, не давал никому интервью, только вел свою страничку, личный блог в соцсетях. Сразу появлялось столько времени! Я мог больше внимания уделить старшим детям, позаботиться о жене. Понимаешь, что Господь все устраивает... Потом, наоборот, все укрепилось, и Господь как будто говорит: иди, снова широко проповедуй.
– Трудно быть многодетным отцом?
– На самом деле еще сто лет назад никто бы нашу семью многодетной не считал: у нас четверо детей. Я сам вырос в семье, где четверо; в семье жены было пятеро, не считая приемных. Какие-то беспокойства и проблемы есть всегда. Но Господь на каждого ребенка дает большой запас любви, который только умножается. Денег не даст, а в любви Господь никогда в долгу не останется.
Тут еще такой момент. Мы люди эгоистичные, любим прежде всего себя. Возлюбить ближнего, который не похож на тебя ни внешне, ни по манере общения, сложно, а когда вокруг тебя люди, которые на тебя похожи, исполнить христианскую заповедь проще.
– Отец Стахий, воспользуюсь случаем и возможностью задать личный вопрос. Вопрос, который волнует многих мам. Что делать, когда повзрослевшие дети отказываются идти в храм?
– Я иногда исповедую людей, которые хотят стать крестными или на фоне каких-то горестных событий решились первый раз прийти в церковь. По своему пастырскому опыту, могу сказать, есть какая-то общая закономерность: те, кто в детстве с мамой хотя бы до 10–12 лет ходили в церковь и исповедовались, и те, кто в детстве ни разу в храме не был, – это совсем разные люди. Удивляешься иногда, слушая исповедь новоначального, откуда такая сердечная чистота, а оказывается, бабушка в храм когда-то водила.
На самом деле, оглядываясь на себя, тоже понимаю, что иррациональная любовь к Церкви, именно простая, непосредственная любовь, подаренная в детстве, всегда мне очень помогала. Встречаешь озлобленного священника, сталкиваешься с системной проблемой, видишь какую-то несправедливость, еще что-то… На рациональном уровне лукавый может тебя искушать, но у тебя уже в сердце живет эта детская любовь к Церкви, и от нее уже не убежишь, потому что тебе Господь дал точку опоры.
Беседовала Ксения Белошеева
Материал подготовлен редакцией сайта ПСТГУ
1. В рамках просветительского видеопроекта «Библия – Экзегет.ру» священник Стахий Колотвин записал серию выступлений, посвященных ответам на вопросы об этике христианской жизни. ↩
Сайт ПСТГУ: pstgu.ru