Просто рассказ
РЕЙТИНГ 16+
Дед всегда говорил, что дом наш на костях стоит. Я тогда думал, что он говорит про скотомогильник, который, по слухам, раньше здесь был. Теперь я знаю: он говорил буквально.
В то лето, когда мне сравнялось двенадцать, а бабка Агафья вдруг ослепла на левый глаз, наш колодец начал петь. Сначала взрослые списывали это на ветер, который гуляет среди старых камней, что были неплотно пригнаны друг к другу. Но я помню, что ветра не было. Стояло жаркое, засушливое лето, и на небе не было ни облачка, только пронзительная синь. Колодец пел низким густым басом. Звучал он на самой грани слышимости, так, что дрожь просачивалась в уши и отдавалась эхом в костях. Словно пение колодца заставляло их дрожать в унисон.
- Сруб повело, - говорил отец, и смотрел остекленевшим взглядом в сторону колодца. Он замирал, словно вслушиваясь в его пение, и мне приходилось дёргать его за руку, чтобы привести в себя.
Единственный дом, который мы когда-либо знали, стоял здесь давно. Быть может его, построил прадед, или кто-то старше. Я помню три окна с мутными стёклами, которые словно плакали. Мать говорила, что стекло течёт, словно леденцы. Дед хмурился, но молчал.
Колодец продолжал петь, а потом из подпола полезла земля.
Это случилось после того, как молния ударила в старый дуб, что стоял на въезде в нашу деревеньку. Молния расколола его пополам и словно вгрызлась в землю. И в ту же ночь в нашем доме, прямо из утрамбованного земляного пола в подполе, начал расти земляной бугор. Он с тихим шуршанием раздвигал банки и сминал ящики, которые давно сгнили. Сперва он был небольшой, размером с таз, а потом дорос почти до нижних венцов. Отец спустился туда с лопатой, чтобы срыть эту невидаль, и пробыл там ровно минуту. После чего вылез белый, словно первый снег, и без лопаты:
- Там внизу что-то дышит, - сказал он матери и, не снимая грязных сапог, прошёл в комнату, где заперся на крючок. Кажется, я больше его не видел.
Дед слёг в тот же день и позвал меня к себе, сжав ледяными пальцами мою ладонь. Я всматривался в его лицо, что было изрезано морщинами. Оно больше походило на карту неизвестной местности, чем на лицо моего деда.
- Мать бери и уходите отсюда. К худу это, уходи, - скрипел он словно несмазанное колесо телеги. - Вижу, что ты можешь, неча тебе здесь оставаться, и мать вытянуть сумеешь. Я уже не встану, - он сжимал мою ладонь так сильно, что было больно. Но я слушал его.
- Дождался он, дождался. Говорил я, что нельзя сюда переезжать. Накопил он сил и полез…
- Кто, деда? - спросил тогда я. Но дед не смог ответить, его взгляд упёрся в угол дома, словно он видел там что-то. Но я, когда оглянулся, не увидел совершенно ничего.
В ту ночь колодец пел громко. А ещё сквозь его пение просачивался скрежещущий звук, словно исполинский зверь точил когти о его камни.
А потом земляной бугор в подполе лопнул. Я видел это сквозь щели в половицах. Из земляного разрыва полезло нечто, чему в этом мире нет названия. У него не было ни клыков, ни меха, ни глаз, ни кожи. Огромный комок белёсых корней, который шевелились, выдавливая себя на поверхность и обшаривая всё вокруг в поисках… чего? Доски пола затрещали, с трудом сдерживая напор этой неизвестной массы. Я тогда почувствовал, как у меня покалывает кончики пальцев. Мне казалось, что это сама земля решила разделаться с теми, кто посмел поставить свой дом здесь, на месте, что принадлежит этому существу.
Сквозь щели в полу начал просачиваться свет. Он не был привычен человеческому глазу и изливался тёмно-зелёным ядовитым цветом. Наверное, такой цвет бывает у тумана над гнилым торфяником. Подняв взгляд, я увидел, что стены единственного дома, что я когда-либо знал, пульсируют в такт чьему-то дыханию. Этот дом словно просыпался от долгого сна. И отвечал существу, которое было в подполе. Которое, по неизвестной мне причине, желало вернуть то, что принадлежало ему. Оно тяжело ворочалось в земле, слепо вытягиваясь во все стороны, проникая в стены дома, которые становились частью чего-то иного.
Схватив мать за руку, я потащил её к двери. Я старался не смотреть на деда, рука которого тянулась к топору, и не слушать его бормотания. Мать не сопротивлялась, она смотрела на собственные руки, которые стремительно покрывались белёсым мхом. Мы выбежали во двор, и я замер, смотря на колодец. Он больше не пел, он ревел, выплёвывая камни и комья земли. У меня закладывало уши от этого пронзительного звука, который словно пытался дотянуться до самого моего нутра.
Оглянувшись, я понял, что бежать некуда. Дом стремительно менялся, словно он был построен из какого-то другого материала, а не из дерева. Его крыша съехала на бок, превратившись в импровизированный панцирь. Окна стали слепыми бельмами - он не мог видеть нас. Дом рос, выгибался, меняя пропорции. Он превращался в некое существо, которому в этом мире никто и никогда не даст имя. Из развороченного крыльца показались щупальца, не настоящие, а из дерева и балок, покрытые белёсыми жгутами из подпола. Они слепо шарили вокруг, ещё не окрепшие и неуверенные, но уже в состоянии искать.
Не помню, когда я отпустил руку матери. Быть может в тот момент, когда бросился прочь от этого ужасного места. Возможно, тогда я думал, что она всё ещё со мной. Но я тогда не мог внятно соображать. Очнулся я споткнувшись о камень и упав на тропе, что вела меня к оврагу.
Я лихорадочно дышал, заглатывая воздух, который пах чем-то тёрпким и сладковатым. Обернувшись, я увидел свой дом, из которого лился тот гнилушечный свет. В его отблесках я увидел три фигуры - отца, матери и деда. Они стояли плечом к плечу, но их лиц невозможно было разглядеть.
- Вернись, ты принадлежишь дому. Вернись, и позволь циклу завершиться, - проговорило нечто голосом моей матери, абсолютно лишённым эмоций.
- Вернись, ты должен завершить начатое, - звучал голос отца без привычной строгости.
- Беги… - прошелестел голос деда, который сразу же стих.
Туман лизнул мои босые ноги. Он был тёплым и липким, словно язык.
Я чувствовал горячие слёзы, что текли по моему лицу. Но я снова поднялся, развернулся и побежал. Я бежал, не чувствуя под собой ног, но чувствуя дыхание странной твари за своей спиной. Я бежал, не в силах думать о своих родных, которые стали кем-то другим. Я бежал так долго, насколько только мог. Я бежал, пока не упал совершенно без сил на твёрдую, сухую насыпь железной дороги.
И как же я радовался, когда дождался рассвета! При свете солнца я смог разглядеть, что нашего дома, да и останков старой деревеньки больше не было. Просто поле, изрытое ямами, в которых блестели мутные озерца воды. Они походили на влажные глаза, которые смотрели на меня с немым укором.
Единственный дом, который я когда-либо знал, забрал всех.
И теперь, когда я ложусь спать за много вёрст от того места, я чувствую отдалённый гул в своих костях. Я чувствую тёрпкие и сладковатые отдалённые нотки непонятного запаха. И я знаю, что если выйду на улицу, то увижу гнилушечные зеленоватые искорки света. Они будут пробиваться снизу. Дом ищет меня.
И, рано или поздно, найдёт меня.
КОНЕЦ
