Франко-германский политолог Флоранс Гауб называет себя футурологом Североатлантического альянса. Она руководит исследовательским отделом в Колледже обороны НАТО в Риме, где моделирует потенциальные сценарии военных конфликтов. В интервью El País, опубликованном после начала американо-израильской кампании против Ирана, Гауб рассказала о своей работе, горячих точках и угрозах для человечества. RTVI приводит некоторые мысли военного стратега НАТО из беседы с испанским изданием.
О военном конфликте США и Израиля с Ираном:
Эта война назревала, по крайней мере, с начала 2000-х, когда впервые была обнаружена иранская ядерная программа.
Когда источник конфликта не урегулирован, а материальные возможности совпадают с желанием действовать, война всегда остается лишь вопросом времени.
О военном конфликте между Россией и Украиной:
Я предвидела, что он начнется, но не потому, что я настолько блещу умом — скорее благодаря моим хорошим связям с людьми, которые ясно это видели. Я приходила в офис, будучи уверенной, что ***** [военный конфликт] начнется в тот же день, а начальство относилось ко мне так, словно я слишком остро реагирую.
Вот почему я не воспринимаю это как успех. Если вы что-то предвидите и не можете убедить в этом тех, кто должен вас слушать, вы терпите неудачу.
Об израильских атаках на Газу после вторжения ХАМАС:
Меня не удивило возобновление конфликта. Первое правило гласит, что конфликт никогда не исчезает: он смещается, меняет форму и возвращается, пока кто-нибудь не найдет решение.
Что меня действительно удивило, так это степень насилия со стороны Израиля.
О самом неожиданном крупном кризисе последних лет:
Несомненно, Гренландия. Это было слепое пятно. Знаки были, но я не обращала на них внимания. Нужно это признать.
О возвращении Дональда Трампа в Белый дом:
[Дональд Трамп] — лидер, который использует в качестве одного из методов эффект неожиданности. Его сила заключается в том, что он предлагает видение будущего, пусть даже если оно абсолютно нелиберальное.
Крайне правые движения добиваются успеха, потому что обещают переломные изменения. Традиционные партии, напротив, ограничиваются тем, что управляют настоящим.
Первые представляют себе другое будущее, в то время как вторые обещают, что все останется на своих местах. В эту идею уже почти никто не верит, она больше не мобилизует общественность. Они пока еще не осознали, что будущее — это стратегическая идея.
О том, что может быть опаснее ИИ:
[Искусственный интеллект] меня беспокоит, но это не самая большая опасность. ИИ по-прежнему представляет собой, прежде всего, проблему регулирования.
Больше всего меня пугает другое: что живущие во враждебных странах люди перестают общаться друг с другом и утрачивают способность понимать, как думает другая сторона.
Мы теряем стратегическую эмпатию. И именно здесь зарождается настоящая опасность. Многие войны начинаются не с бомб или танков, а с провала в коммуникации.
О том, становится ли угроза Третьей мировой войны более явной:
Да, но не по тем причинам, о которых думают люди. Дело не в том, что кто-то однажды нажмет кнопку «Начать войну». Скорее, в конфликт такого рода можно ввязаться, даже если этого никто не хочет: из-за несчастного случая, неправильной интерпретации, словесной эскалации, принятых под давлением решений.
Очень часто переступается черта, которую никто не хотел переступать. Именно поэтому инвестиции в оборону так же важны, как и инвестиции в дипломатию.
О том, какие горячие точки вызывают у нее наибольший интерес:
Арктика, космос, морская сфера и все, что связано с дезинформацией, кибератаками и саботажем инфраструктуры.
Военная история показывает, что мы склонны правильно определять место конфликтов, но почти во всем остальном ошибаемся: когда они начинаются, как долго длятся и с помощью каких технологий ведется борьба. Мы должны быть готовы к любым неожиданностям.
О своей работе и о том, почему она называет себя футурологом:
Многим этот термин не нравится, но это самый простой способ объяснить то, чем я занимаюсь. Моя работа заключается в том, чтобы думать о потенциальных конфликтах или катастрофах в ближайшем будущем. Я изучаю тенденции, слабые сигналы и причинно-следственные связи. Вопрос всегда один и тот же: что нужно сделать сегодня, чтобы избежать одного сценария или склонить чашу весов в пользу другого?
В НАТО есть команды, чей горизонт прогнозирования составляет как шесть месяцев, так и 20 лет. Я нахожусь посередине: [мой горизонт прогнозирования] — от двух до пяти лет. Я сочетаю методологию и интуицию. Я анализирую долгосрочные тенденции, такие как демография или климатический кризис, наряду с более неустойчивыми, такими как политика.
При выдвижении предположений о возможных сценариях приходится идти на риск. Чрезмерно осторожный сценарий никогда не приносит пользы: всегда нужно учитывать, что может пойти не по плану.
Конечно, иногда [я ошибаюсь]. Важно не всегда быть правым, а понимать, где и почему была сделана ошибка.
О том, стало ли сегодня сложнее прогнозировать будущее:
Я не уверена, что это так. Что стало на самом деле сложнее — так это принимать решения.
Сегодня мировые лидеры работают с колоссальным объемом информации, которая поступает с огромной скоростью и не всегда достоверна. Это одна из главных проблем нашего времени.
О том, как сохранять оптимизм при прогнозировании конфликтов:
Чем чаще вы размышляете о наихудших сценариях, тем больше видите путей выхода. Наша задача не в том, чтобы говорить: «Все пойдет наперекосяк». [Наша работа] полезна тем, что показывает, что даже в ужасных ситуациях всегда есть место для маневра.
Иногда я читаю отчет и думаю: «Черт, нам конец». Но даже в таких случаях размышления о перспективах открывают возможности для действий и вселяют оптимизм.
О своих франко-немецких корнях:
Мой дед из Германии был пилотом Люфтваффе. Мой дед из Франции участвовал во французском Сопротивлении. С раннего возраста я знала, что такое война и что две страны, откуда мои корни, были врагами. Меня поражало то, что 30 лет спустя это все еще имело такое большое значение.
Мой карьерный путь начался именно с этого: я хотела понять, как общество переживает войну, как оно восстанавливается и, прежде всего, что можно сделать, чтобы это больше не повторилось.
Антон Конев