Георгий Филатов — доцент Президентской академии, старший научный сотрудник Института всеобщей истории РАН, кандидат исторических наук, член Союза журналистов России и Ассоциации современной истории Испании, выпускник международного отделения журфака МГУ (специалитет) и Манчестерского университета (магистратура). В интервью для Школы журналистики имени Владимира Мезенцева рассказал о влиянии журналистики на общество, о своих взаимоотношениях среди коллег и учеников, о терпимости к критике, помогающей ему работать.
— Бернард Шоу сказал: «История нас учит только одному, тому, что она нас ничему не учит». Как Вы считаете, 20-й век научился чему-то у 19-го века, а 21-й век у 20-го?
— Конечно. Люди учатся у истории. Мы это видим в рассказах всех политиков, в обосновании их разных действий, как они ссылаются на какой-то исторический опыт. Просто проблема заключается в том, что люди делают разные выводы из этого опыта, и нынешние исторические ситуации соотносятся с разными прецедентами. Если мы говорим про нынешний конфликт между Россией и Украиной, то наше руководство ссылается на угрозу приближения враждебного альянса к российской границе. Соответственно, это наводит на параллель с тем, как Германия приблизилась к нашим границам в 1941 году. По крайней мере, такое представление у нашего руководства. А европейцы, не желая идти на уступки России, ссылаются на опыт Мюнхена. Соответственно, диктаторам нельзя делать уступки. Одну и ту же нынешнюю проблему страны интерпретируют и относят к разным историческим эпохам.
Есть очень неплохая книга воспоминаний Роберта Макномары, помощника Кеннеди. В этих воспоминаниях Макномара пишет про Джона Кеннеди во время Карибского кризиса. Президент США читал книжку «Пушки августа» — про начало и причины Первой мировой войны. Кеннеди, думая наносить или нет ядерный удар по Советскому Союзу, сказал: «Я не хочу, чтобы о моем президентстве была написана подобная книга».
Я считаю, что история, конечно же, учит людей. При принятии решений они исходят из какого-то исторического опыта. Проблема лишь заключается в том, что исторический опыт невозможно повторить. Например, у Людовика XVIII любимой настольной книжкой была «История жизни Карла I».
Зачитывая эту книгу до дыр, французский монарх пытался избежать участи Карла I. Не спорил с парламентом, шёл ему на уступки. Тем не менее, Людовик закончил жизнь на эшафоте: ему отрубили голову. Поэтому ситуации разные, полностью повторить чужой опыт невозможно. Люди пытаются его использовать, но мир меняется, жизнь меняется. И насколько релевантен этот опыт — это большой вопрос.
— Нередко людям приходится выбирать между принципами, приверженностью идеям и материальным благополучием. У Вас бывали такие ситуации?
— Нет. Я занимаюсь своей историей и пишу эту историю. Меня, благо, жизнь не ставила перед таким выбором. За что я её очень благодарю.
— Английский философ Бертран Рассел сказал: «Никто не сплетничает о тайных добродетелях других». Встречались ли Вам или Вашим друзьям предвзятость, интриги, необъективность?
— Наверное. Бывали, конечно, какие-то вещи, которые можно списать на предвзятость. Я как-то не обращал на них внимание. Меня не настолько это задевало, или я не видел, или не замечал этого. Иногда у нас на собрании преподавателей или в учебной части кто-нибудь может сказать, что от того, как человек одет, будет понятно его поведение. Мне кажется, это предвзятость. Потому что нам, как преподавателям, не положено думать о том, как одет человек. Наша задача просто проэкзаменовать человека на знания. А как он выглядит, мы не должны задумываться. Мало ли нам не нравится какой-то тип одежды, слишком длинные ногти или как человек одет: безвкусно или вульгарно, на наш взгляд. Но это не наша задача.
— Какой был самый удачный комплимент по поводу Вашей профессии?
— Я не спорил, а подначил человека в одной группе, в Телеграме. И там смог человека завести, исходя из его же собственных слов, в логическую ошибку, где он должен признать свою неправоту. И мой товарищ мне потом лично написал: «Да, ты молодец, Георгий, я тобой горжусь». Вот это, наверное, был у меня радостный и приятный комплимент в последнее время. Я выстраивал этот логический спор и смог довести его до ошибки своего оппонента так, чтобы все это видели.
— Махмуда Исамбаева, выдерживающего жесточайшую диету, спросили: «Когда выйдете на пенсию, о чём мечтаете?» Он ответил: «Идти по улице и заходить в любое кафе, в любую пирожковую, и ни в чем себе не отказывать». О чем будете думать Вы, когда выйдете на пенсию?
— Я не хочу выходить на пенсию. Я хочу работать до конца своих дней и умереть на работе. Дай Бог до конца дней сохранять мой здравый ум. С того момента, как я перешёл на работу в Институт всеобщей истории, у меня нет ощущения, что я работаю: я просто занимаюсь тем, что мне нравится. И я безумно радуюсь этому. А в каждую кофейню я могу спокойно заходить и так.
— Вас устраивает существующие положение, ситуация, состояние, что угодно? Или Вы каждый день ставите себе новую вершину?
— Пока нет. Мне надо стать доктором исторических наук, тогда уже можно расслабиться. Потом можно дальше к профессору идти, членкором становиться, пытаться академиком стать. У меня ещё много книг не написано: у меня большой план по написанию книг.
— Иван Грозный, Петр I, Ульянов-Ленин, Иосиф Джугашвили, Леонид Брежнев, Владимир Путин. Кому из перечисленных, на Ваш взгляд, лучше всего удалось приблизить, собрать в русском человеке, как принято сейчас говорить, культурный и национальный код? Выражаясь проще: кому удалось лучше всего оформить самосознание русского человека и осознание русской общности вообще?
— Владимиру Путину, конечно. При Петре концепта нации ещё не существовало. При Ленине существовал интернационализм. При Сталине был советский национализм. Только в период Второй мировой войны, более-менее, Иосиф Виссарионович начал национальную идею поднимать. При Брежневе тоже двойственная идентичность была. Ну со всей сложностью советской национальной политики. Вроде у нас интернационализм, но и наряду с ним национализм.
Думаю, после распада Советского Союза, теме с русскостью, из перечисленного списка, больше всего внимания уделял и уделяет Владимир Путин. Я исследование не проводил, но думаю именно так и есть.
— Как Вы относитесь к критике, естественно, при условии, что она корректна и по существу?
— В смысле, если меня не посылают на три буквы (смеётся)? Когда говорят: «Ваш текст плохой», при этом объясняют, аргументировано и доказательно, свою позицию, то я отношусь хорошо. Но я, правда, человек предпочитающий, чтобы говорили нежно и аккуратно. Что можно исправить, как сделать лучше. Нужно с уважением относиться к человеку. А так — критику воспринимаю хорошо, потому что, ещё раз: я не идеален и тоже совершаю ошибки. Чем больше людей при подготовке моего текста напишут свои замечания, тем лучше. Тем текст станет точнее.
— В Санкт-Петербурге в царской России был Пажеский корпус. И среди прочих экзаменов, по легенде, существовал экзамен на недоносительство. Тот, кто этот экзамен сдавал, считался наполовину принятым. Какой, на Ваш взгляд, предмет не мешало бы ввести в школах сейчас? Хотя бы факультативно?
— Думаю, там так много предметов, что сложно впихнуть в программу что-то ещё. Я не очень хорошо знаю нынешнюю школьную программу. Всё это ещё не очень актуально для меня. Через 6 лет у меня дочка будет поступать в школу, там я уже буду как-то волноваться.
— Какие три самые важные книги Вы бы посоветовали прочитать молодому человеку?
— Не знаю, тяжело. Это всё очень индивидуально: восприятие книг у каждого своё. Романы «Бесы» Достоевского или «Братья Карамазовы» невозможно понять, не прочитав значительную часть литературы, написанной до этого. В частности, не прочитав «Что делать?» Чернышевского. Нельзя понять Гоголя, не прочитав, например, Одиссею Гомера. Высшее образование дало мне понимание того, что нахватанность образования, нахватанность книг — это хорошо. Но это не даёт настоящего понимания, о чём там пишут, должна быть система чтения.
— А когда Вы начали читать более-менее серьёзно, осознанно?
— Ну, классе в шестом-седьмом.
— Вот лично Вам, в этом возрасте, какая книга попалась такая, которая ударила по мозгам очень сильно?
— Такого не было. На меня реально повлияли книги Сартра – «Экзистенционализм — это гуманизм». Но это философские скорее произведения, показавшие, что мы никогда не знаем, как люди себя ведут. И вообще непонятно, как они себя будут вести в разных ситуациях. Конечно, это были мощные произведения «Мухи» Жана-Поля Сартра — очень сильные произведения. Было какое-то магическое поглощение «100 лет одиночества» Маркеса. Но тут проблема в том, что переводчики на русский были очень хорошие.
«Бесы» я читал как раз во время протестов 2010-2011 годов. Это был незабываемый опыт чтения в тот момент жизни. Ещё «Женщина французского лейтенанта» Джона Фаулза мне очень понравилась. Не то, чтобы меня как-то поразило, но это было интересно. А так, чтобы меня сильно повернуло — нет. Я очень в этом плане стабилен. У меня существует некая эволюция моих взглядов, но она не была какой-то очень резкой.
— В журналистику приходят люди из общества. Как Вы считаете, что больше оказывает влияние: общество на журналистику или журналистика на общество?
— Журналистика — это часть общества. Поэтому тут общество само на себя влияет.
— Можно сказать, что взаимоодинаковое влияние?
— Разные бывают ситуации. Когда происходят военные конфликты, больше влияет государство. Потому что в условиях войны будут ограничения, связанные с сохранением жизней солдат. Или иных экстраординарных условий. В мирное время тоже всё неоднозначно. Скажем, в Северной Корее государство больше влияет на журналистику, чем общество. Тут всё зависит от конкретной ситуации.
Но, конечно, журналистика отвечает на те или иные запросы людей, ибо затрагивает различные темы. Другое дело, что у общества могут быть разные запросы: по низкому желанию рассказывать про сенсации, про то, кто с кем спит, или же доносить до читателя, зрителя, слушателя, до всего общества вечное, светлое, доброе.
— Тот или иной журналист, приходя домой общается с мамой, с женой, детьми. Они рассказывают ему о своих впечатлениях, мыслях, решениях, возникших в связи с репортажем, статьёй, радиопередачей. Кто и что больше воздействует? У журналистов рождаются новые мысли, идеи, концепты, в связи с тем, что узнают дома или на улице? Либо, в бОльшей степени, журналисты формируют мысли и чувства людей?
— На журналиста больше всего воздействует слово, мнение, позиция главного редактора того издания, где он работает. А перед этим слово, мнение, позиция выпускающего редактора. Потому что, если журналист скажет, сделает что-то не так, то его просто уволят, и он будет переходить из одного издания в другое до тех пор, пока его взгляды не приблизятся к мировоззрениям и пониманиям того или иного главного редактора.
— Как выглядит Ваш самый идеальный и самый неудачный день?
— Идеальный день. Когда утром смог позаниматься спортом, днём поработать, а вечером общение с друзьями и семьёй дома, в гостях или в светском месте. Неудачный — когда не выполнил то, что было намечено.
— Существует выражение — «Ленин влетел во власть на сквозняке истории». Насколько, по Вашему, это выражение справедливо, соотносимо с реальностью?
— В зависимости от того, что подразумевается. Если имеется ввиду, что ему повезло, то я согласен. Обстоятельства сложились уникально так, что маргинальная партия смогла придти к власти. Однако надо сказать, что Ленин был тем человеком, который смог удачно оседлать этот сквозняк истории.
— В России ходит известный речитатив – «Чей Крым? Крым наш!» Как, по Вашему, возможна ли ситуация при которой в Америке станет звучать — «Чей Техас?»
— Думаю, что такое возможно в условиях чрезвычайно тяжёлого экономического кризиса или какого-то коллапса власти.
— Детская мечта есть почти у любого ребёнка. Какая мечта была у Вас?
— В школе, классе в седьмом, меня спросили, кем я хочу быть. Мой ответ был: «Хочу быть частью интеллектуальной элиты России». Думаю, я уже являюсь её частью.