Она говорила, что у неё нет друзей. Все думали — остроумная поза. Но нашёлся человек, который доказал: Раневская умеет любить. И это сломало ей жизнь.
Когда Фаина Раневская говорила «у меня нет друзей», все смеялись. Думали — очередная горькая острота, фирменный стиль. Никто не воспринимал это всерьёз. Ирония судьбы: именно так она и прожила жизнь — в убеждении, что её никто не понял.
Но была одна женщина, которая поняла. Которая стала ей настоящим другом — тихим, верным, без громких слов. И вот парадокс: именно эта дружба причинила Раневской, кажется, больше боли, чем все годы одиночества вместе взятые.
«Одиночество — это когда некому позвонить» — и что за этим стояло
Фаина Георгиевна Раневская (настоящая фамилия — Фельдман) родилась в 1896 году в Таганроге, в богатой купеческой семье. Казалось бы — всё для счастья. Но уже в детстве она чувствовала себя чужой: некрасивой, неловкой, не такой. «Я была гадким утёнком, — говорила она. — Только лебедем так и не стала. Стала старой уткой».
В восемнадцать лет она уехала из дома — против воли родителей, без денег, с одной мечтой: театр. Семья её фактически вычеркнула. Позже, когда грянула революция, родители эмигрировали. Раневская осталась. Она так и не увидела мать живой — та умерла за границей.
Это был первый разрыв. Первая незаживающая рана.
Всю жизнь рядом с ней не было мужа, детей, постоянного дома. Она меняла комнаты, коммуналки, квартиры. Единственным постоянным существом в её жизни была собака. «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю собак», — говорила она. И это не было шуткой.
Павла Вульф. Та самая — «один человек»
Её звали Павла Леонтьевна Вульф. Актриса, педагог, человек редкой внутренней красоты. Они познакомились в 1915 году — Раневской было девятнадцать, Вульф — сорок два. Разница в двадцать три года не помешала ничему.
Раневская сама пришла к ней — как ученица, почти как просительница. Вульф её приняла. Не просто как способную девочку, а как человека. Накормила, дала кров, стала заниматься с ней театром.
И не отпустила.
Павла Вульф стала для Раневской тем, чем не стала родная мать: домом, опорой, человеком, при котором можно быть собой. Они жили вместе или рядом почти сорок лет. Раневская называла её «моя Павла» и посвящала ей слова, которые никогда не говорила вслух другим людям.
«Она была единственным человеком в моей жизни, которого я любила так, как любят мать», — написала Раневская в дневнике. Не в интервью, не для публики. Для себя.
«Павла Леонтьевна Вульф — лучшее, что было в моей жизни»
Почему она «не простила» — и в чём была трагедия
Павла Вульф умерла в 1961 году. Раневской было шестьдесят пять.
После её смерти Раневская написала о ней книгу воспоминаний — «Моя Вульф». Тихую, нежную, совсем не похожую на её обычные острые монологи. Книгу, в которой почти не было иронии. Только боль и любовь.
И вот тут — парадокс, который сама Раневская никогда прямо не формулировала, но который сквозит в каждой строчке её поздних дневников.
Всю жизнь она строила образ человека, которому не нужны люди. Это была её броня. Её способ не быть раненой. Если ты сам говоришь, что одинок — никто не сможет сделать тебя одиноким против твоей воли.
Но Павла Вульф эту броню пробила. Доказала — делами, годами, присутствием — что близость существует. Что Раневская умеет любить и быть любимой.
А потом умерла.
И Раневской пришлось жить с этим знанием ещё двадцать три года. Зная, что умеет — и не имея. Это несравнимо больнее, чем просто одиночество. Это одиночество после того, как ты уже знаешь вкус другого.
«После смерти Павлы я поняла: худшее в жизни — не то, что тебя не любят. Худшее — когда тебя любили, а потом этого нет» — из дневников Раневской, 1960-е годы
Что осталось после — и чего мы не знали
Последние двадцать лет жизни Раневская прожила в одиночестве, которое теперь не было позой. Рядом была соседка, помогавшая по хозяйству. И письма от поклонников, которые она иногда читала.
Она продолжала работать — в Театре имени Моссовета, куда пришла в 1949 году и где прослужила до конца. Продолжала острить.
Она по-прежнему говорила, что у неё нет друзей.
Теперь это была правда.
Она ушла, подарив нам смех. Но в дневниках осталось кое-что другое — доказательство того, что самые острые шутки про одиночество пишут те, кто умеет любить сильнее всех.