Василий вернулся из города будто подменённый. Вроде бы тот же человек, те же шаги по крыльцу, тот же взгляд, но в глазах появилась какая-то новая важность, словно он привёз с собой не чемодан, а целый город с его привычками и разговорами. Татьяна почувствовала это сразу и весь вечер металась по дому, стараясь угодить мужу до мелочей.
— Васенька, садись скорее, ужин готов, сказала Таня. — И настойку твою любимую достала, добавила она и торопливо поправила на столе тарелки.
Василий отложил газету. Он всегда держал руку на пульсе, любил потом в гараже вставить словечко про новости, чтобы мужики уважительно кивнули. Он сел, оглядел стол и, кажется, остался доволен. Таня постаралась от души: она и так умела готовить, но сегодня угощения было столько, что стол казался тесным. Василий, распаренный после бани, довольно крякнул, придвинул к себе картофель с салом, добавил капустный салат с клюквой, налил себе рюмку и чуть плеснул жене.
— За повышение, сказал он, поднимая рюмку.
Татьяна сдержанно усмехнулась.
— Ну какое это повышение, Васенька, с трактора на комбайн, ответила она.
— Не всем дано, раздражённо отрезал Василий и поставил пустую рюмку. — Вот что я тебе скажу, Таня, ты стала какая-то не такая. Мужа нужно поддерживать, восхищаться, а ты будто через силу.
— Да я же и поддерживаю, сказала Таня и тоже отодвинула рюмку, даже не пригубив. — Две недели одна всё тянула. А хозяйство у нас какое, сама знаешь. И ничего, меня никто не похвалил.
Василий недовольно прищурился, будто ему не понравился сам тон.
— В городе женщины совсем другие, сказал он медленно, как будто пробовал слова на вкус. — Лёгкие, тонкие, почти прозрачные. Едят по чуть-чуть, как птенцы. А мужчина для них, понимаешь, как царь.
Татьяна попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой.
— Если я начну клевать по зёрнышку, сказала она, то кто у нас чугуны в печь задвигать будет. У нас же не кастрюльки, а вёдра. И поросята сами себя не накормят. А про царя, Васенька, это всё от праздности. Если ты ляжешь на печь как царь, а я одна буду всё крутить, думаешь, это по справедливости выйдет.
Василий резко стукнул ладонью по столу.
— Ты меня совсем не слышишь, сказал он. — Я тебе про отношения, а ты мне про хозяйство. Где у нас жизнь для двоих. Где у нас хоть что-то тёплое, кроме забот. У тебя в голове только поросята, куры и корова.
Татьяна поднялась из-за стола и посмотрела на него так, будто впервые увидела.
— Что-то я тебя не узнаю, сказала она тихо. — Ездил учиться на комбайн, а вернулся, будто тебя там сразу начальником сделали. Или, может, нашёл себе такую тонкую и прозрачную.
Василий вздрогнул. Татьяна всегда чувствовала его на расстоянии, словно знала, где и какой мыслью он сейчас живёт. Он вспомнил Инну, с которой познакомился в городе. Инна говорила иначе, говорила красиво и уверенно: у каждого должно быть своё пространство, куда второй половине вход закрыт.
— Таня, это моё дело, сказал Василий и постарался придать голосу значительность. — Ты не должна нарушать границы. И не нужно пытаться заглядывать мне в душу.
Он налил себе ещё, будто доказывал самому себе, что теперь он человек иной породы, не простой деревенский, а образованный и подкованный.
Татьяна прищурилась.
— В душу, значит, нельзя, сказала она. — А мне, выходит, и думать нельзя.
— А женщина, Таня, должна быть другой, продолжил он, уже не останавливаясь. — Лёгкой. Ухоженной. А ты посмотри на себя. Всё у тебя крепко, спору нет, но… похудеть бы тебе не помешало. И питание надо менять. Сало, картофель, сметана. А надо фрукты, зелень, капусту. Так настоящие женщины едят.
Татьяна замерла.
— Так это твоя городская знакомая так ест, спросила она ровно.
Василий запнулся, но тут же решил, что немного ревности жене не повредит.
— Да хоть и знакомая, сказал он, делая вид, что это пустяк. — Ты слушай и мотай на ус, как живут те, кто умеет быть женщиной. И вообще, может, у меня от твоей еды тяжесть. Всё жирное и в избытке.
Татьяна молча протянула сынишке конфету.
— Юрка, сходи в комнату, включи мультики, сказала она.
Уговаривать не пришлось. Мальчишка убежал, а Таня осталась стоять напротив мужа, и её большие глаза глядели так прямо, что Василию стало не по себе.
— То есть ты хочешь сказать, что она, которая ест капусту, женщина настоящая, а я, выходит, нет, спросила она.
— Я не так сказал, начал Василий, пытаясь вывернуть разговор обратно. — Это же, понимаешь, эталон нежности. Хрупкость, женственность…
Татьяна вдруг схватила ухват. Василий даже не заметил, когда он оказался у неё в руках. Он шарахнулся в сторону, отпрянул, успев только выкрикнуть:
— Ты что творишь, Таня.
Она размахнулась снова. Василий выскочил в окно так ловко, как будто заранее к этому готовился. Он слишком хорошо знал Татьяну, ещё задолго до свадьбы. Вывести её было трудно, но если уж она выходила из себя, дальше лучше было держаться подальше.
Он вспомнил один случай в деревне. У Марины, татьининой подруги, муж был приезжий. Марина тихая, маленькая, без родни рядом. И долго никто ничего не замечал, пока Таня однажды не увидела на подруге следы и не сделала вид, что случайно. В тот вечер они пришли к Марине в гости. Посидели, поговорили, выпили по чуть-чуть. И муж Марины вдруг начал командовать, будто она у него не жена, а прислуга: подай одно, подай другое. Марина сначала металась, потом присела и тихо сказала, чтобы он сам взял. И тут он повёл себя так, что у Василия внутри всё похолодело. Василий тогда был против, чтобы Таня вмешивалась. Но Таня вмешалась. После той истории этот муж стал тише воды, ниже травы, и прежде чем открыть рот, оглядывался, не рядом ли Таня.
Василий, стоя у дома под деревом, вдруг подумал о другом. Дома есть ружьё. А если Татьяне в голову придёт мысль, что он ей неверен, то разговора уже не будет, будут последствия. Он спрятался за стволом, выждал. Татьяна не вышла. Василий выдохнул и пошёл к бане. К утру, думал он, она остынет. Потом ещё сама скажет, что погорячилась. А в предбаннике, где веники висят, у него припрятана бутылочка, там же рыбка подвяливается. Переждать ночь можно с удобством.
А Татьяна тем временем стояла у зеркала. Слёзы то подступали, то отступали. Она смотрела на себя и мысленно повторяла, как приговор: крепкая, грубая, хозяйственная. Не красавица, если по городским меркам. Она поморщилась, будто услышала Василия снова, и тихо прошептала:
— Прав он, наверно. Не удивительно, что на других заглядывается. Я сама довела.
Увидев, что в предбаннике горит свет, Таня чуть успокоилась. За ним не пошла. Пусть там переночует. Она и сама должна прийти в себя.
Ночь почти не спала. В голове крутились слова про капусту и фрукты, про лёгкость и тонкость. Она вспоминала блюда, которые слышала когда-то, представляла тарелки, а потом босиком бежала к столу и записывала, чтобы не забыть.
Утром Василий осторожно приоткрыл дверь.
— Танюх, зайти можно, спросил он.
— Заходи, Вась, сказала она удивительно спокойно. — Чего ты как чужой.
Василий облегчённо выдохнул.
— Ну, вспылили, признал он. — Я тоже лишнего наговорил.
Он сел к столу, думая, что сейчас всё вернётся на прежние рельсы. В голове мелькнуло: зачем он вообще вспомнил Инну. Да и Инна эта… худенькая, липла к нему. А у него дома жена какая: глаза, волосы, руки. В ней жизнь настоящая, тёплая.
— Сейчас позавтракаю и в контору, сказал Василий. — Потом, наверно, в гараж зайду.
Татьяна поставила перед ним тарелку. Василий посмотрел и не сразу понял, что видит.
— Таня, а это что, спросил он осторожно.
— Каша овсяная, из цельного зерна, сказала она. — На воде. Полезная. Я подумала, Васенька, ты прав. Мы питаемся как попало. Теперь у нас всё будет иначе.
Василий медленно ел, чувствуя, как внутри что-то проваливается. Он молча жевал, а в голове крутилось одно: лучше бы он вчера промолчал. Лучше бы он вовсе не открывал рот.
К вечеру он вернулся голодный, но довольный. Директор пообещал, что к сезону привезут новый комбайн. Это была серьёзная вещь, не пустые разговоры. Значит, на него рассчитывают, ему доверяют.
— Танюх, я дома есть хочу, сказал он с порога.
Татьяна взглянула на него странно.
— Вась, так не говорят, сказала она. — Говорят: хочу поесть.
— Да какая разница, отмахнулся он. — Давай скорее.
— Не спеши, ответила Таня, и в её голосе появилась железная нотка.
Она поставила перед ним две тарелки. В одной капустный салат. В другой кусок мяса, отварной, без лишнего. Перед собой Татьяна поставила только капусту.
— Танюш, а хлеба можно, спросил Василий.
— Нет, Вась, сказала она. — Если решили питаться правильно, значит без поблажек.
— Таня, я не хочу так, попытался он возразить. — Я хочу обычной еды. Нормальной.
Татьяна приподняла брови.
— А как же тяжесть, спросила она.
Василий осёкся. Он взял вилку и стал хрустеть капустой, чувствуя, что сам себя загнал в угол. И только тогда понял, что это не на один день, что это, похоже, всерьёз.
С того дня его трудности только разрастались. Василий и представить не мог, что в доме, где всегда пахло жареной картошкой, пирогами и тёплым молоком, наступит эпоха каши на воде и капусты с утра до вечера.
Выход он нашёл быстро. Стал заходить в столовую. Сначала стеснялся, потом привык. Мужики смотрели на него с недоумением.
— Василий, ты чего, удивлялись они. — Ты же никогда в столовую не ходил. У тебя Таня готовит так, что пальцы оближешь.
Он отмахивался, но однажды на короткой передышке всё рассказал. Иваныч, самый старший в бригаде, почесал затылок и протянул:
— Вот ты, парень, себе дорогу выбрал. Сказать женщине, что она не такая, да ещё и поучать, как ей есть, это значит самому себе яму вырыть. Не удивляйся теперь.
— А Ольга моя говорит, продолжил другой, что с Таней будто что-то случилось. Девка была добрая, а теперь колючая. Даже ребятишки притихли.
— А как не станешь колючим, если человек всё время голодный, буркнул Василий и вздохнул. — Она меня вообще к Юрке в комнату переселила. Говорит, устала.
Мужики засмеялись, но Василию было не до смеха.
— Хватит, сказал он. — Лучше посоветуйте, что делать. Юрка один у нас нормально ест, потому что растёт. А я как будто на посту круглый год.
Посоветовать они не успели. В гараж вошла женщина. Остановилась у порога, огляделась и спросила вежливо:
— Здравствуйте. Мне сказали, что Василия здесь можно найти.
Василий побледнел, потом вспыхнул, встал как на пружине.
— Нина, вы… что вы здесь делаете, выдавил он.
Она подошла ближе и улыбнулась так, будто приехала по приглашению.
— Приехала, сказала Нина. — Ты же говорил, что тебе дома непросто. Вот и решила помочь.
Василий растерянно оглянулся на мужиков. Те вдруг занялись кто чем, будто потеряли интерес к разговору.
— В каком смысле помочь, спросил он.
Нина рассмеялась, легко, по-городскому.
— Не пугайся, сказала она. — Я узнала, что у вас фельдшера нет. Вот и напросилась. Теперь буду работать здесь. И ты рядом, как удобно.
Василий понял, что угодил в историю. Причём в такую, из которой не выберешься одним словом.
— Нина, послушайте, начал он. — Я женат. Я Татьяну люблю.
Нина кивала в такт его словам, всё так же улыбаясь.
— Вась, я всё понимаю, сказала она. — Не принято говорить о жене плохо. Но человек не должен терпеть ради приличий.
— Да при чём тут приличия, сказал Василий и почувствовал, как лоб покрывается потом. — Я вам ничего не обещал. Мы просто разговаривали.
— А я подожду, спокойно ответила Нина. — Разберёшься. Мне всё равно тут работать.
Она выпрямилась и вышла. Тонкая, аккуратная, действительно как будто невесомая.
Василий тяжело опустился на колесо, стоявшее у стены. Иваныч вздохнул и произнёс без лишней мягкости:
— Вот что, Василий. Ум у тебя есть, а поступок вышел неумный. И ещё запомни: последнее дело обсуждать дома жену с посторонними. Это до добра не доводит.
Мужики разошлись, а Василий остался один. И внутри у него, несмотря на слова Иваныча, поднималось упрямство: а может, он и правда прав. Может, женщина и должна быть тонкой и хрупкой. Может, он всего лишь хотел лучшего.
Домой он пришёл под вечер и сразу понял: Таня всё знает. Она сидела за столом прямо, собранно, без обычной суеты. Перед ней стоял большой чемодан и сумка.
— Это что, спросил Василий, кивнув на вещи.
— Вещи, ответила Татьяна. — Твои.
— Мои, переспросил он, не веря.
— Сегодня приходила твоя тонкая, сказала Таня, и голос у неё был ровный, оттого ещё холоднее. — Сказала, что захотела на меня посмотреть. Оценить, как она выразилась. Посидела, повздыхала. Сказала, что ты такого не заслужил.
Василий будто провалился.
— Таня, послушай, заторопился он. — Она какая-то странная. Честно. Ничего у нас не было. Вообще ничего.
— Вась, мне не интересно, ответила Таня. — Достаточно того, что она пришла. Этого мне хватает.
Она поднялась, и было видно, что держится из последних сил.
— Пожалуйста, уходи, сказала она.
— Да куда я пойду, растерянно спросил Василий.
Татьяна посмотрела на него так, словно не узнавала.
— Как куда. Тебя там, видимо, ждут, сказала она.
Василий выскочил за дверь. По деревне он метался, не находя себе места. Под конец постучался к Иванычу. Тот открыл, оглядел взъерошенного Василия и молча кивнул.
— Проходи. Что стряслось, спросил он, хотя и так всё понимал.
— Иваныч, пусти пожить, сказал Василий. — Хоть на веранде.
Иваныч фыркнул.
— Ну и правильно, что выгнала, сказал он. — Так тебе и надо. А жить живи, места хватит.
Деревня быстро всё подхватила. Вечером у дома Иваныча Нина устроилась как хозяйка: то пройдётся, то на траве присядет, семечки пощёлкает, на людей посмотрит, будто ей тут всё позволено. А Василий, чтобы она лишний раз не видела его, перемахивал в огород и потом, как тень, бродил у своего дома, словно надеялся, что дверь вдруг откроется сама.
Ребятня носилась туда-сюда: то к Нине сбегают поглазеть, то к татьиному дому. Подтягивались и взрослые. Кто головой качал, кто ухмылялся, кто шептался. Таня, едва замечая Василия у калитки, закрывалась на крючок.
Так и жили: она в доме, он на улице. Василий осунулся, будто высох. Татьяна тоже изменилась: похудела, потускнела лицом, взгляд стал тяжёлым.
Нина пыталась говорить с Василием, ловила его у ворот, улыбалась, начинала издалека. Василий каждый раз уходил, как только слышал её шаги. Пока Иваныч не рявкнул на него так, что у того плечи вздрогнули.
— Василий, ты чего как мальчишка, сказал Иваныч. — Ты уж реши. Или одной объясни, или другой. Как дальше жить собрался.
Василий вышел на улицу. Нина сразу поднялась с травы.
— Пойдём к речке, поговорим, сказала она и с готовностью взяла его под руку.
— Представляешь, ко мне какие-то старушки приходят, заговорила Нина на ходу. — Всё про совесть говорят. А они не понимают, что любовь на эти разговоры не оглядывается.
— Какая любовь, Нина, устало спросил Василий.
Она посмотрела на него с искренним удивлением.
— Как какая. Наша. Я же помню, что ты говорил. Как восхищался.
Василий остановился.
— Нина, это говорил не я, сказал он тяжело. — Это говорили разговоры, усталость и то, что было на столе. Мы с вами тогда лишнего наговорили.
Нина упрямо качнула головой.
— Что у трезвого на уме, то на языке, сказала она.
Тут Василия прорвало. Он не кричал, но голос стал резким, и каждое слово как будто рубил.
— Ты не понимаешь, что делаешь, сказал он. — Зачем ты сюда приехала. Тебе в городе места мало. Или я тебя звал. Или обещал тебе жизнь. Я жену люблю. Именно такую, какая она есть. Она у меня самая красивая и самая лучшая.
— Но я же видела её, возразила Нина. — Она крупная.
— Она нормальная, отрезал Василий. — Такая, какой и должна быть женщина. А ты… ты тонкая, да, но в тебе жизни нет. Ты будто нарисованная. Прости, но это так. Уезжай. И не надейся. Даже если Таня меня не простит, с тобой я не буду.
Нина застыла, потом шагнула назад, будто её обожгло. Василий развернулся и пошёл прочь. Позади послышался шорох, злой всхлип. Он не обернулся.
Нина, оставшись одна, увидела у дороги камень, схватила его и, не думая, бросила вслед. Она, видимо, сама не ожидала, что попадёт. Василий сделал ещё шаг, потом мир поплыл, и он рухнул, будто у него вдруг отняли силы.
Очнулся он от знакомого голоса.
— Ну наконец-то, произнесла Таня рядом.
Василий медленно открыл глаза и увидел потолок своего дома. Свой, родной. Он не понимал, как здесь оказался.
— Танечка, прошептал он.
Татьяна стояла рядом. Лицо у неё было строгое, но глаза выдавали тревогу.
— Значит так, Василий, сказала она. — Если ты хоть раз, нет, даже если ты на мгновение… Но ты меня понял.
Василий попытался приподняться, но Таня прижала его ладонью.
— Лежи, сказала она. — У тебя сотрясение. Двигаться не надо.
Василий замолчал и только улыбался, как человек, которому вдруг вернули дом. Он готов был согласиться на любые татьини условия, лишь бы снова видеть её рядом и знать, что дверь перед ним не закрыта.
— Что на ужин будешь, спросила Таня, уже мягче.
Василий сглотнул.
— А можно картошки с салом, попросил он осторожно.
Татьяна набрала воздуха, будто собиралась сказать строгое, но вдруг рассмеялась.
— Так мы опять к прежнему, сказала она. — Опять к тому, от чего я тебя отучала.
— Не отучай, сказал Василий с такой искренностью, что сам удивился. — Оно же вкусное.
Прошло несколько дней. Василий уже мог ходить по дому, осторожно, без резких движений. И однажды, когда Таня возилась у стола, он решился.
— Тань, а почему ты меня простила, спросил он тихо.
Татьяна фыркнула.
— Так Иваныч твой, следопыт деревенский, всё слышал, сказала она. — В кустах сидел. Не специально, конечно. Просто так вышло. Как вы с Ниной к речке пошли, он рядом оказался и спрятался, чтобы не мешать. А потом, когда ты упал, он тебя и приволок. И мне всё рассказал.
Василий прикоснулся щекой к её руке, будто проверял, настоящая ли она, не сон ли.
— А Нина где, спросил он.
— Уехала, ответила Таня. — Я отпустила. Несчастная она. Слишком уж любит хвататься за чужих мужей. Так что фельдшера у нас снова нет.
— Да и ладно, сказал Василий. — Главное, что ты у меня есть.
Татьяна посмотрела на него необычно, с каким-то новым светом в глазах.
— Кстати, о том, кто у кого есть, произнесла она медленно. — И о том, кто будет есть. У нас прибавление намечается. Так что думай, Василий, как жить дальше будем.
Друзья, очень благодарен за ваши лайки и комментарии, а также не забудьте подписаться на канал, чтобы мы с вами точно не потерялись)
Читайте сразу также другой интересный рассказ: