Он въезжал в города как триумфатор. Золоченая карета, расписанная огромными глазами — открытыми, слезящимися, прозревающими — катилась по булыжным мостовым Лейпцига, Праги, Лондона. На дверцах красовалась надпись золотом: «Qui dat videre, dat vivere» — «Дарующий зрение-дарует жизнь». Впереди скакали глашатаи, разбрасывали листовки и надрывали глотки: «Чудо! Шевалье Тейлор, офтальмиатер папский, императорский и королевский, прибыл даровать свет страждущим!».
Он был высок, красив и пах лавандой. Его камзол стоил больше, чем годовой заработок любого из тех ремесленников, что глазели на его кортеж из окон своих мастерских. Тейлор свободно говорил на пяти языках, цитировал античных философов и мог заставить любую женщину поверить, что её глаза — это бриллианты, достойные его заботы. Он же был причиной того, что через полгода после его визита на городских кладбищах прибавлялось могил, а в богадельнях — слепых. История Джона Тейлора — это история о докторе Джекиле и мистере Хайде, живших в одном теле задолго до того, как Стивенсон придумал эту дихотомию. Всё началось в Норидже, в 1723 году. Молодой Джон Тейлор, сын хирурга, не хотел быть просто лекарем. Он хотел быть "кем-то". Он стоял в анатомическом театре больницы Святого Фомы и наблюдал, как его наставник Уильям Чезелден препарирует глазное яблоко. Чезелден был гением, но гением скучным. Он лечил тех, кто приходил к нему сам. Тейлор же смотрел на изящные структуры стекловидного тела и хрусталика и видел не просто орган, а карту возможностей.
«Мистер Чезелден, — спросил он однажды, — почему люди боятся хирурга?»
«Потому что больно и опасно, Джон», — ответил тот, не отрываясь от работы.
«А если они будут бояться не дойти до меня раньше, чем до другого?»
Чезелден поднял глаза и внимательно посмотрел на ученика. Он увидел в них не просто любопытство, а холодный, расчетливый голод. Тейлор уже тогда понял главное: правда не имеет значения. Значение имеет вера. Если пациент верит, что ты его спасешь, он отдаст последние деньги и будет благодарить даже тогда, когда навсегда погрузится во тьму. К 1734 году Тейлор начал своё великое турне. Его карета была передвижным театром одного актера. Он раздобыл почетные дипломы в Базеле и Реймсе, присвоил себе дворянский титул «Шевалье» — папский рыцарский титул придет позже, в 1755-м, но кто будет проверять? — и без тени сомнения называл себя личным окулистом короля Георга II. Методы его были просты: ослепить славой, прежде чем ослепить ножом. Он произносил витиеватые речи на городских площадях, клялся именами Гиппократа и Галена, а затем за несколько минут проводил операцию «рекланации» — древнюю процедуру, при которой помутневший хрусталик не удаляли, а просто сдвигали острой иглой вглубь глаза. В половине случаев это давало временное улучшение. В другой половине начиналось воспаление, инфекция и необратимая слепота. «Кровопускание, слабительное и примочки из сахара с толченой солью, — диктовал он ассистентам рецепты, даже не глядя на пациента. — И не забудьте про капли из крови убитого голубя. Это производит впечатление». Сам он как-то обронил эту фразу в узком кругу, без тени сожаления: «Сотни людей ослепли от моих рук. Но сколько тысяч я спас?». Ответа на этот вопрос история не сохранила. Зато сохранила имена двух его самых знаменитых пациентов. В конце марта 1750 года карета, расписанная глазами, въехала в промозглый Лейпциг. Город жил музыкой. В церкви Святого Фомы служил кантор, имя которого гремело по всей Германии — Иоганн Себастьян Бах. Тейлор остановился в лучшей гостинице, глашатаи отработали своё, и вечером к нему пришли посланцы от старого маэстро.
Баху было шестьдесят пять. Всю жизнь он работал при свечах, переписывая ноты, вглядываясь в мелкую партитурную вязь. К этому времени он практически ослеп. Современные историки предполагают, что у него была неоперированная катаракта в сочетании с отслоением сетчатки. Но тогда, в 1750-м, была только надежда. И надежда эта прибыла в разрисованной карете. Их встреча не описана в мемуарах. Можно лишь представить, как тщеславный щеголь в напудренном парике вошел в скромный дом кантора. Как он бегло осмотрел мутные, выцветшие глаза старика. Тейлор, вне всякого сомнения, понимал анатомию. Возможно, он сразу увидел, что случай безнадежен. Но он также видел перед собой живую легенду. Отказать такому пациенту? Невозможно. Это был пиар, который не купишь ни за какие деньги. «Я оперировал самого Баха!» — эта фраза будет открывать любые двери.
«Не извольте беспокоиться, герр кантор, — сказал он с придыханием. — Первого апреля вы прозреете».
Бах молчал. Говорили, что он вообще был неразговорчив с чужими. Возможно, он просто кивнул.Операция состоялась первого апреля 1750 года. Без анестезии. Без антисептиков. Тейлор зафиксировал голову старика, вскрыл глазное яблоко острой иглой и попытался сдвинуть хрусталик. Бах, по свидетельствам, держался мужественно, не издав ни звука. Газеты на следующее утро написали: «Операция прошла успешно». Но это была ложь. Катаракта вернулась через неделю. Тейлор провел вторую операцию. После второй началось то, чего боялись все хирурги того времени — инфекция. Глаза Баха воспалились, боль стала невыносимой. Тейлор, понимая, что дело плохо, применил свое коронное средство: обильные кровопускания и слабительные, которые окончательно добили ослабленный организм старика. Джон Тейлор уехал из Лейпцига 23 апреля, когда местные власти фактически выпроводили его из города, напуганные масштабом неудачи. Иоганн Себастьян Бах, полностью слепой, продиктовал своему зятю последний хорал «Пред троном Твоим предстаю» и умер 28 июля 1750 года. Но шли годы, и Тейлор не менялся. Он по-прежнему разъезжал в своей карете, по-прежнему клялся в успехе. Смерть Баха? Просто досадное недоразумение. Старик был слишком слаб.
В 1758 году молва привела к нему еще одного гиганта. Георг Фридрих Гендель, титан английской музыки, живший в Лондоне, тоже терял зрение. Его оперировал другой врач — Сэмюэль Шарп. Шарп, в отличие от Тейлора, был честен. Он посмотрел на Генделя и понял то же, что Тейлор понимал всегда, но о чем никогда не говорил вслух: причиной слепоты была не просто катаракта. Вероятно, глаукома или отслоение. Операция бесполезна.
«Готовьтесь, маэстро, — мягко сказал Шарп. — Свет уходит навсегда».
Но Гендель, привыкший повелевать судьбой, не мог с этим смириться. Он знал, что есть человек, который обещает невозможное. Тейлор был в Танбридж-Уэллсе, и Гендель отправился к нему. В своих мемуарах Тейлор впоследствии напишет, что «увидел изменения в глазном дне и понял безнадежность случая». Но остановиться? Шевалье Тейлор никогда не останавливался. Перед ним сидел автор «Мессии». Отказать ему? Это было выше его сил.
«Я верну вам зрение, маэстро», — сказал Тейлор. И вновь блестящая сталь вошла в глаз. И вновь тьма. Операция прошла в августе 1758 года, и с этого момента здоровье Генделя неумолимо покатилось под откос. Он ослеп окончательно. Спустя восемь месяцев, в апреле 1759 года, его не стало. Тейлор был стар. Он объездил всю Европу. У него были взлеты и падения. Оксфордский профессор Уильям Кинг как-то дал ему убийственную характеристику: «Он, кажется, прекрасно понимает анатомию глаза; у него твердая рука и хорошие инструменты... Но посмотрите, это самоуверенный человек, который берется за любые, даже безнадежные, случаи и обещает всё». А писатель Сэмюэл Джонсон, увидев его однажды, произнес фразу, которая пережила века: «Пример того, как далеко может завести наглость, несущая невежество». В 1772 году старая, облупившаяся карета, когда-то сиявшая золотом и глазами, тащилась по дорогам Богемии. Внутри, задернув шторы, сидел слепой старик. Шевалье, офтальмиатер папский и королевский, тот, кто обещал даровать жизнь через зрение, сам не видел ничего вот уже несколько лет. Говорили, что его сразила амавроз — та самая слепота, которую он «лечил» всю жизнь.
Он умер в монастыре в Праге. Полностью слепой. Нищий и забытый. Говорят, перед смертью он попросил зеркало. Монах, ухаживавший за ним, замешкался.
«Зачем оно тебе, сын мой?»
«Я хочу в последний раз увидеть самого знаменитого человека в Европе», — прошептал Тейлор. Но зеркало было пусто. Шевалье Света уже много лет был во власти тьмы. Той самой, которую он так щедро дарил другим.