Кстати, даже впоследствии Олеська так и не смогла понять, почему её мама, прекрасно знающая истинное положение вещей в их семье, так никогда и не осмелилась возразить бабушке и встать на защиту собственной дочери. Может быть, она тоже всегда боялась собственной матери?.. Хотя, такое даже трудно было себе представить, поскольку мама всегда по жизни была совершенно несгибаемой и безапелляционной, и предположить, что кто-то мог всерьёз напугать её, было просто немыслимо. Или же она тоже действительно искренне считала свою дочь лентяйкой, совершенно не помогающей ей по хозяйству, несмотря на то, что она давно уже повесила всё это хозяйство именно на неё?.. Или же ей просто было удобно, по каким-то своим соображениям, что бабушка думает о своей внучке так плохо и считает её каким-то немыслимым исчадием ада?.. Трудно сказать наверняка… Олеське так и не суждено было разобраться в таинственных дебрях их загадочных душ…
Кстати, если уж на то пошло, Олеся часто разговаривала со своими сверстницами на эту тему, - и в школе, и потом, в техникуме, - и твёрдо знала, что никто из её знакомых не имел столько обязанностей по хозяйству, как она. Признаться честно, все сохранившиеся у неё воспоминания о детстве связаны с уборкой, уборкой и ещё раз с уборкой!.. В то время, как её беззаботные ровесники бегали по улицам и ни о чём не думали, она целыми днями вынуждена была наводить чистоту в квартире. В детстве ей пришлось потратить на приборку столько времени и сил, что она на всю оставшуюся жизнь возненавидела это дело. И можно было точно сказать, что, вопреки прогнозам бабушки, всё это не только не пошло ей на пользу, а, напротив, принесло весьма существенный вред, серьёзно отразившийся в дальнейшем на её психике. Последствия этой «трудотерапии» она ощущала в себе всегда, спустя даже не годы, - десятилетия!..
Впрочем, речь сейчас совсем не об этом.
Единственное, чего маме так и не удалось добиться от Олеськи, - это научить её самостоятельно готовить. Да и то лишь потому, что в этом плане она была существом совершенно бесполезным. У Олеськи, в буквальном смысле слова, руки росли не из того места, и поэтому она была просто не в состоянии без присмотра приготовить даже самое примитивное блюдо. Её мама рвала и метала при виде этого; она целыми днями упрекала её, укоряла, обвиняла и приводила в пример замечательных дочерей своих знакомых, которые просто обожали, - в отличие от неё, безрукой, непутной, никчёмной и ленивой, - готовить ужин к приходу родителей. Но всё это было бесполезно. Даже мелкие поручения по кухне, - такие, как чистка картошки или даже элементарная резка хлеба, - давались Олеське настолько тяжело и медленно, что мама, наблюдая за ней, впадала в самую настоящую ярость. Но Олеське никак не удавалось научиться орудовать ножом так же быстро и ловко, как она. Её тщетные попытки зачастую приводили лишь к тому, что она сдуру, - как в сердцах кричала мама, - отхватывала себе полпальца, и приходилось жертвовать обедом в целях оказания ей первой медицинской помощи.
Так что, несмотря на непритворное мамино отчаянье, постоянную ругань и Олеськины совершенно искренние старания угодить ей, не было никакой надежды хоть когда-либо воспитать из неё повара. Видимо, это просто был какой-то подсознательный внутренний протест против подобной полной и безоговорочной эксплуатации, потому что научиться готовить Олеське так и не удалось никогда. Но зато любую другую работу по дому она всегда выполняла беспрекословно, - и ей тогда ещё даже и в голову не приходило, что можно воспротивиться или хотя бы возразить маме в ответ на её требования, даже если они не всегда кажутся ей справедливыми.
А ведь возразить, наверное, стоило бы!.. Дочь, - хоть она и будущая женщина, - вовсе не обязана быть при этом рабыней, не видящей света божьего из-за постоянной приборки. А Олеська действительно не знала в своей жизни тогда ничего другого. Только мытье, чистка, глажка, стирка, - и никакого просвета не было в этом отнюдь не радостном существовании. И, что самое главное, за все свои старания она никогда не удостаивалась ни капли благодарности, - только лишь постоянные окрики, грубость и упрёки в нерасторопности, неаккуратности и лени.
Да, вне всякого сомнения, дети должны иметь какие-то обязанности по дому, поскольку это действительно должно воспитать в них хоть какую-то ответственность и дать определённые навыки, которые, без сомнения, обязательно пригодятся им в будущей жизни. Но Олесина мама растила не дочь, - она родила для себя и вырастила безвольную служанку, которая, как Золушка, от зари до зари должна была крутиться по дому, убирая несуществующую грязь, - в то время, как другие дети беззаботно носились по двору и ведать не ведали про какие-то там «домашние обязанности». Но беда в том, что Золушка-то была падчерицей, ненужной и нелюбимой. А Олеська, вроде как, была родной дочерью. Но это ей мало, чем помогло.
Видимо, её маме просто было удобно иметь всегда под рукой покорную её малейшему окрику бесплатную прислугу.
Так что стоит ли теперь удивляться тому, что голословные бабушкины обвинения причиняли Олеське такую ужасную боль!.. Она тогда ещё совершенно не осознавала того, что её положение в их семье не совсем нормальное, и, в принципе, всё должно быть как-то несколько иначе, но зато прекрасно понимала, что в бабушкиных словах нет ни капли правды, и такое отношение к ней просто, в конце концов, несправедливо. И поэтому однажды, когда Олеське было уже лет одиннадцать или двенадцать, после одного из таких печальных и памятных визитов, Олеська собралась с силами и заявила маме, что необходимо положить конец этому беспределу. К тому времени Олеся ощущала себя уже полностью взрослой и способной отвечать за свои слова и поступки. С её стороны это было немыслимой смелостью, - вот так обратиться к маме, и она понимала, что её вполне может ожидать за это суровое наказание. Но гиря до полу дошла. И в один прекрасный день Олеська сказала маме, что в следующий раз не станет терпеть и сдерживаться, а просто выйдет на кухню и выскажет своей заботливой бабушке всё, что она о ней думает.
Олеська вполне справедливо ожидала, что мама попросту убьёт её на месте за такие слова. Но, очевидно, именно то, что обычно бессловесная и покорная любому её окрику дочь решилась на нечто подобное, наглядно доказало маме, что они с бабушкой слишком перегнули палку, и она может попросту сломаться. Последствия подобного происшествия могли оказаться совершенно непредсказуемыми, а Олеся в тот миг была настроена весьма решительно. И, выслушав её, мама ни на миг не усомнилась в том, что её странная дочь, не задумываясь, действительно выполнит свою угрозу. Потому что все разговоры с бабушкой на эту тему как-то сразу прекратились. Олеська так никогда и не узнала, то ли мама просто раз и навсегда запретила ей обсуждать свою дочь, то ли впредь они продолжали делать это втайне от неё, но она больше никогда ничего не слышала. И всё-таки, будучи на редкость злопамятной, - да Олеська этого никогда и не скрывала, - она долго ещё не могла ни забыть, ни простить своей бабушке такого непонятного отношения к себе.
Вот так однажды и умерла Олеськина трогательная любовь к её красивой бабушке. С тех пор она навсегда превратилась для неё в чужого недоброго человека. Причём, человека не слишком порядочного и даже опасного, от которого Олеська всегда отныне подсознательно ожидала какой-то подлости или подвоха. И эти её подозрения оказались не совсем беспочвенными, потому что однажды она этого действительно дождалась…
Но всё это случится гораздо позже…
У Олеськи была ещё одна близкая родственница по этой линии – мамина сестра Эля. И к ней Олеся относилась вообще очень неоднозначно.
Разница в возрасте между ними была всего лет десять, поэтому тётей Олеська её никогда не называла. Всегда, насколько она себя помнила, она звала её просто Элей. И это казалось ей тогда совершенно естественным.
Эля была очень красивой. Когда Олеська была маленькой, ей вообще казалось, что она – самая прекрасная девушка на Земле. И все окружающие люди, похоже, тоже считали именно так, потому что все Олеськины знакомые наперебой восхищались её тётей, и поэтому сама Олеся, уже в том весьма юном возрасте не лишённая изрядной доли тщеславия, всегда ужасно гордилась тем, что она – её племянница.
Когда у Эли родился сын Артём, Олеське самой было лет десять. И летом, в каникулы, она каждый день ездила к ним в гости, - заниматься с двоюродным братишкой. Она потом уже даже и не могла вспомнить, чья изначально это была идея: то ли её собственная мама просто так решила, чтобы дочь не сидела дома одна, то ли это сама Эля попросила о помощи, поскольку справиться с маленьким сынишкой ей было непросто. Но, так или иначе, - а Олеська на протяжении нескольких недель послушно ездила к ним.
Элин муж, Стас, Олеське ужасно нравился. Черноволосый, высокий и красивый, - он казался ей тогда просто идеалом мужчины. И она была искренне рада за Элю и считала, - со своей наивной детской точки зрения, - что ей безумно повезло с мужем.
В его пользу свидетельствовал также и тот факт, что он очень хорошо относился к племяннице жены и никогда не отказывался повозиться с ней, если время ему позволяло.
Олеська с самого раннего детства увлекалась художественной гимнастикой. К сожалению, заняться ею серьёзно у неё никогда не было возможности, хотя в начальной школе она даже ходила в секцию и подавала там большие надежды. Но потом их тренер уволился; секция развалилась; и все Олеськины мечты так навсегда и остались всего лишь несбыточными мечтами. Но она никогда не прекращала самостоятельных занятий, - просто для себя, как говорится, - и всегда имела немало оснований гордиться своей уникальной гибкостью, которой, она знала это точно, многие завидовали.
А тогда, в десять лет, вдобавок ко всем своим многочисленным странностям, Олеська буквально грезила о цирке. Она никак не могла решить, кем станет, когда вырастет, и примерно раз в пару месяцев увлекалась какой-нибудь новой профессией. И как раз в тот момент она твёрдо вознамерилась стать в будущем воздушной гимнасткой. Она даже умудрилась заразить этой своей мечтой нескольких девочек из своего класса, и теперь они все вместе занимались у неё дома, пытаясь, при поддержке друг друга, выполнять сложные акробатические номера. Только вот силёнок у них, конечно же, было на тот момент ещё маловато, и поэтому «так, как в цирке», у них никак не получалось.