Тишина пришла первой. Она не обрушилась, а вползла в уши, как вата, — мягко, невесомо, но до звона плотно. Я еще слышал свое сердце, но мир вокруг уже онемел. Соседский пес, только что надрывавшийся у забора, замер с открытой пастью, но звук умер у него в глотке. Листья падали с кленов без шелеста, просто проживая свою траекторию в полном вакууме. Я стоял у окна с чашкой чая и смотрел, как реальность сворачивается в трубочку, словно старая фотография, которую подносят к огню.
Белый свет наливался за горизонтом. Он не слепил, он завораживал — ровное, стерильное сияние, будто кто-то включил лампу в пустой комнате за стеной мира. Дома напротив начали терять объем, становились плоскими, а потом и вовсе растворялись, оставляя после себя лишь дрожащий контур. Воздух стал стеклянным и хрупким. Мне показалось, что если я сделаю лишнее движение, то рассыплюсь сам, превращусь в миллиард пылинок, которые даже некому будет собрать.
И в этот момент, когда паника должна была накрыть меня с головой, в голове вдруг включился какой-то холодный, отстраненный голос. Это было похоже на второе дыхание или на ту кристальную ясность, которая приходит за секунду до автомобильной аварии, когда тормозить уже поздно. Мой разум, спасаясь от ужаса, нырнул в знакомые теории, словно в спасительную мантру.
Я вспомнил лекцию по квантовой физике, которую смотрел накануне. Физики говорили о состоянии «ложного вакуума» — гипотетическом метастабильном состоянии Вселенной, которое в любой момент может схлопнуться в состояние истинного вакуума, высвобождая колоссальную энергию. Пузырь новой реальности рождается в случайной точке и расширяется со скоростью света. Для тех, кто окажется внутри, не будет ни боли, ни осознания — просто в следующее мгновение законы физики станут другими, а все, что мы знали, перестанет существовать. «Пузырь смерти, — подумал я. — Мы просто оказались в эпицентре пузыря».
Белый свет за окном стал гуще. Я перевел взгляд на руки — кожа казалась чужой, полупрозрачной, как у эмбриона. Второй теорией, которая пришла на ум, была гипотеза о «страпельках» — странных каплях кварковой материи, которые, согласно некоторым моделям, могут быть стабильнее обычных атомов. Если такая частица попадает на Землю, она запускает цепную реакцию, превращая всю планету в чужеродный сгусток материи. Ни взрывов, ни огня — просто медленное, необратимое превращение. Мир, который я знал, становился «странным» в буквальном смысле слова.
Но самой страшной была не физика, а математика. Теорема о конце света, выведенная астрофизиком Брэндоном Картером и популяризированная философом Джоном Лесли, утверждает, что мы, вероятнее всего, живем в середине человеческой истории, а не в ее начале. Если принять, что общее число людей, которые когда-либо родятся, конечно, и мы находимся в случайной точке этого ряда, то с 95% вероятностью мы — среди последних 95% людей. Другими словами, до вымирания осталось не больше девяти тысяч лет. Тогда, в спокойном кабинете, эта цифра казалась огромной. Сейчас, глядя в белое ничто за окном, я понял, что математики просто ошиблись в расчетах. Или не учли, что история может закончиться не через тысячелетия, а до заката.
Последним научным аргументом, который промелькнул в голове, была теория Большого разрыва. Если темная энергия продолжит ускорять расширение Вселенной, то через десятки миллиардов лет она разорвет сначала галактики, потом звезды, потом планеты, а в последнюю очередь — атомы. Но сейчас происходило что-то обратное. Свет сжимался, материя истончалась, словно Вселенная передумала расширяться и решила схлопнуться обратно в сингулярность, забрав с собой все частные истории, включая мою.
Плитка под ногами стала прозрачной. Чай в кружке давно остыл, но я этого не заметил. Белый свет поднялся от пола до колен, потом до пояса. Я перестал чувствовать тело. Осталось только зрение и этот странный, почти мистический покой. Где-то в глубине сознания мелькнула мысль о древних текстах, где говорилось, что в конце времен материя вернется в состояние первичного света, а души сольются с творцом. Я не знал, есть ли у меня душа, но свет, поглощающий кухню, не казался враждебным. Он просто был. Абсолютным. Пустым.
Когда он коснулся глаз, я увидел напоследок, как исчезает край стола. Аккуратно, без спешки, словно растворяясь в воде. А потом не стало и меня. Только ровное сияние, в котором не осталось никого, кто мог бы задать вопрос: «Почему?» Наверное, это и есть ответ.