— Не хотите Христа? — гремел Добрыня, глядя на горящие дома новгородцев. — Значит, полюбите меч мой.
Над днепровскими кручами зависла тяжелая, душная тишина 980-го года. Киев дышал гарью жертвенных костров и сырым запахом речной тины. Владимир, только что вошедший в город победителем по трупу своего брата Ярополка, стоял на вершине холма, где по его приказу воздвигли новый пантеон.
В центре возвышался Перун — огромный дубовый истукан с серебряной головой и золотыми усами. Ветер трепал полы княжеского плаща, а за его спиной стоял Добрыня, вытирая окровавленный засапожный нож о подол кафтана.
— Гляди, племянник, — прохрипел Добрыня, кивая на идола. — Теперь они знают, кто здесь хозяин. Ты объединил их под одним богом. Теперь и вятич, и полянин, и радимич будут знать: Перун в небе — Владимир на земле.
Князь долго молчал, вглядываясь в пустые глазницы истукана.
— Одной силы мало, дядя. Ярополк тоже держал Киев силой, но где он теперь? Его наложница носит мое дитя, а его дружина ест мой хлеб. Но я чувствую... эти боги слишком жадны. Им нужна кровь, а мне нужны города и торговля.
— Кровь — это то, что держит меч в руке, — отозвался Добрыня. — Без жертвы нет удачи.
В те годы Владимир был воплощением хтонической ярости. Летописи позже назовут его «ненасытным в блуде», приписывая ему сотни наложниц в Белгороде, Вышгороде и Берестове. Он брал то, что хотел, не считаясь с законом. Самым мрачным эпизодом стало взятие Полоцка. Когда гордая Рогнеда, дочь князя Рогволода, отказала ему, заявив: «Не хочу разувать сына рабыни».
Но чем больше земель он покорял — от польских городов до волжских булгар, — тем яснее понимал: языческая Русь — это лоскутное одеяло, которое расползется, как только его рука ослабнет. Каждое племя верило в своего идола, и волхвы в лесах имели над душами людей больше власти, чем княжеская дружина.
Перелом наступил, когда в Киев начали прибывать посольства. Это был настоящий «конкурс вер». Первыми явились булгары магометанской веры.
— Прими наш закон, князь, — говорили они. — Аллах велик, и воинам его обещаны гурии в раю.
— А что пить велит ваш закон? — прищурился Владимир.
— Вино запретно, — ответили послы.
Владимир переглянулся с дружиной и громко расхохотался.
— Руси есть веселие пити, не можем без того быти! Ступайте с миром, не по нам ваш устав.
Затем пришли латиняне из Рима, но Владимир вспомнил бабку Ольгу, которая не приняла их догматов. Хазары предлагали иудаизм, на что Владимир резонно спросил:
— Где земля ваша?
— Гнев Божий расточил нас по странам за грехи отцов, — понурились хазары.
— Так и нас хотите тому же научить? Чтобы и мы земли лишились? Нет, идите прочь.
Последним пришел греческий философ. Он не торговался. Он развернул перед Владимиром огромное полотно, на котором был изображен Страшный суд. Огненная река, черные тени грешников и сияющий свет праведников. Владимир долго смотрел на изображение.
— Добро сим, что одесную, — тихо произнес он, указывая на праведников. — И горе сим, что ошую.
Однако князь не был бы великим политиком, если бы просто поддался эмоциям. Ему нужен был повод, чтобы войти в христианский мир не как кающийся грешник, а как равный партнер. Этим поводом стал Корсунь — богатейший византийский город в Крыму.
Осада Корсуня была долгой. Византийцы стояли насмерть, пока из города не прилетела стрела с запиской от священника Анастаса. «Трубы за тобой, с востока, — гласило послание. — Перекопай их, и вода иссякнет». Когда город пал, Владимир отправил послов в Константинополь к императорам Василию и Константину.
— Город ваш я взял. Если не отдадите за меня сестру вашу Анну, то и со столицей вашей сделаю то же самое.
Для византийских цезарей это было неслыханным унижением — отдать «порфирородную» царевну за варвара, у которого гаремы полны наложниц. Но империя гибла в огне мятежа Варды Фоки, и им нужны были варяжские мечи Владимира.
— Иди, сестра, — плакали братья, провожая Анну на корабль. — Идешь ты в землю дикую, точно в плен.
— Иду, как на смерть, — отвечала Анна. — Но если это спасет греков, да будет воля Господня.
Перед венчанием в Корсуне случилась легендарная слепота. Владимир не видел ничего, глаза его застлала белая пелена. Анна, войдя в его шатер, сказала:
— Крестись, князь, и узришь славу Божию.
Когда епископ возложил на него руку в купели, Владимир вскрикнул. Тьма рассеялась, и он увидел сияние свечей, блеск золотых риз и испуганное, но прекрасное лицо своей новой жены.
— Теперь я видел Бога истинного! — провозгласил он.
Вернувшись в Киев, Владимир начал то, что сегодня назвали бы «шоковой терапией». Вчерашние боги стали мусором. Перуна, главного защитника воинов, привязали к конским хвостам и волокли до Днепра, избивая палками.
— Если выплывет к берегу — отпихивайте его шестами! — приказал Владимир. — Пусть уходит в небытие.
Крещение киевлян в Днепре было массовым и организованным.
— Кто не явится завтра на реку, тот не друг мне, а враг, — гласил указ.
Люди заходили в воду по грудь, держа на руках младенцев. Греческие попы читали молитвы на непонятном языке, а Владимир стоял на круче, воздев руки к небу.
— Господи Боже, сотворивший небо и землю! Призри на новые люди сии!
Но если Киев принял веру из страха и любви к князю, то Новгород ощетинился копьями. Волхвы подняли народ, крича, что старые боги покинут землю и придет вечный голод. Туда отправился Добрыня вместе с воеводой Путятой.
— Не хотите Христа? — гремел Добрыня, глядя на горящие дома новгородцев. — Значит, полюбите меч мой.
Год за годом Русь меняла свой облик. Вместо грубых идолов поднимались стены Десятинной церкви, на которую Владимир отдавал десятую часть своих доходов. Появились первые школы — князь насильно забирал детей у знатных людей и отдавал их «на учение книжное». Матери плакали по ним, как по мертвым, не веря, что в пергаментах скрыта великая сила.
Владимир изменился и сам. Он перестал быть тем яростным викингом. На его пирах теперь сидели не только дружинники, но и нищие, калеки, сироты. Каждое воскресенье по Киеву ездили телеги с хлебом, мясом и рыбой для тех, кто не мог прийти на княжий двор.
— Как могу я карать смертью, когда Христос учил прощать? — спрашивал он византийских епископов.
— Меч дан тебе Богом, чтобы пресекать зло, — отвечали те, пытаясь удержать князя от излишнего милосердия.
Последние годы Владимира были омрачены горечью. Его сыновья, которых он рассадил по городам, начали враждовать. Святополк, рожденный от наложницы-гречанки, замышлял заговор. Любимый сын Ярослав из Новгорода отказался платить дань. Старый князь собирал войско, чтобы идти на собственного сына, но смерть настигла его в Берестове в 1015 году.
Его уход был тайным. Опасаясь бунта Святополка, тело князя обернули в ковер, вынесли через разобранную стену дома и тайно перевезли в Десятинную церковь. Там он и упокоился рядом со своей Анной.
Крещение Руси стало тем фундаментом, на котором выросло здание великой культуры. Без Владимира не было бы ни «Слова о полку Игореве», ни Андрея Рублева, ни великой литературы. Он прорубил окно в Византию за семь веков до того, как Петр прорубит его в Европу. Из варварского вождя он превратился в «Равноапостольного», оставив после себя не просто землю, а страну с душой.