Наступили тёмные времена на нашей кафедре трансфигурации. Всё началось в тот самый понедельник, когда в дверях профессорской возникла она. Розовый твидовый костюмчик, бантик в жиденьких волосах, чайная чашечка с блюдцем в пухлой ручке и голосок — тоненький, приторный, как магловский сироп от кашля.
— Доброе утро, коллеги! — пропела Долорес Амбридж, оглядывая наши испуганные лица. — Министерство магии очень довольно, что именно меня прислали наводить тут… порядок.
Связи у неё и правда оказались — будь здоров. Мы и оглянуться не успели, как Альбуса Дамблдора, нашего старого декана, мудрейшего из волшебников, с позором вышвырнули из замка. А на первой же официальной планерке новая заведующая начала с речи:
— Нам всем несказанно повезло, — щебетала она, поправляя бантик, — что этот… старый чудак покинул нас. При нём была не кафедра, а проходной двор, настоящий бардак. А теперь — красота! Порядок!
Красота заключалась в сорока семи новых приказах, развешанных на всех стенах. За каждый чих надо было отчитываться в трёх экземплярах. За каждую лекцию — писать поминутный план. Живой науки больше не было, была одна отчётность.
А мистер Филч? Этот убогий обиженный природой Филч, которого старик Дамблдор всегда жалел, позволял ему сидеть на лекциях и даже подарил на Рождество подписку на «Еженедельного пропойцу»? Этот самый Филч оказался… крысой. Гнилой, мерзкой крысой.
Теперь он шныряет по коридорам, его больные суставы больше не скрипят (видно, Амбридж смазала их особым зельем). Он подслушивает, не говорим ли мы со студентами запретных заклинаний ("секс, наркотики, рон -н-рол" теперь в списке), и засекает по секундомеру, когда мы отпускаем студентов. На пять минут раньше — выговор и лишение премии.
Сегодня я попалась.
Подошли мои клинические волшебники, глаза грустные-грустные.
— Профессор, — заныли они, — ну пожалуйста! Можно сегодня на 30 минут пораньше начать? Ну какой-то там праздник у маглов, Восьмое марта, мы хотели в Хогсмид забежать, поздравить наших девчонок, пока лавки не закрылись. Мы тогда успеем, у нас перед вашей парой окно. Мы знаем по новым правилам нельзя начинать на целую папу раньше, декрет номер 23. Но мы же только время перемены между парами займём. Начнём в 15.15 вместо 15.40 и закончим на в 17.20, а в 16.50.
И я, старая дура, размякла. Дамблдоровская закваска, видно, во мне ещё бродила. Подумала: ну маглы же, ну праздник, ну молодёжь, ничего страшного. Отзанимались мы честно полтора часа, трансфигурировали спички в иголки, и ровно на 30 минут раньше я их отпустила.
Иду я по лестнице, довольная, а навстречу — Филч. Стоит, ухмыляется во весь свой щербатый рот. Жёлтые зубы блестят в полумраке. По этой улыбке я всё поняла. Крышка.
Я ещё с лестницы не спустилась, а за моей спиной уже захлопали крылья. Сова с пергаментом для Амбридж унеслась в сторону её башни. Шустрый какой стал, паразит.
Час спустя я сижу в этом розовом кошмаре, который она называет кабинетом. Со всех стен на меня пялятся тарелки с котиками. Пушистые, усатые морды, и под каждой надпись: «Лучшему завкафедрой», «Победителю по чистоте рядов», «За искоренение вольнодумства». Котики, блин.
А я пишу. Кровавым пером. Острое, гадкое, макаешь его в чернильницу, а по пергаменту, когда пишешь «Я, нижеподписавшаяся, обязуюсь никогда больше не отпускать студентов ни на минуту раньше и не вести себя по-человечески», проступают буквы… того же цвета, что и розовый костюм Амбридж.
Она сидит напротив, помешивает чай в своей розовой чашечке (я прямо вижу, как от неё исходит тонкий парок, пахнет приторной малиной и предательством) и ехидно улыбается.
— Какая некрасивая ситуация, моя дорогая. Придётся нам с вами немного поработать над исправлением. Пишите-пишите, не останавливайтесь, кровь лучше всего очищает дурные мысли.
Перо скребёт по пергаменту, рука болит, палец уже распух. А мне знаете что? Мне смешно. Сижу тут, пишу кровью дурацкую клятву верности розовой жабе, а в груди у меня тепло.
Потому что плохие времена — они всегда кончаются. Это закон природы и магии. И потому что час назад, прямо перед тем, как Филч перехватил меня на лестнице, я успела отправить свою собственную сову. Не Министерству магии, конечно.
Моя сова улетела в другую сторону. В башню грифендор, в спальню к близнецам Уизли. И в конверте был не отчёт и не покаянное письмо, а рецепт праздничных шутих с магловским уклоном. Такие штуки, думаю, и розовую чашечку смогут взорвать, и котиков со стен согнать.
Пусть пока попьёт свой чай, Долорес. Весна всё равно наступит. Даже на нашей кафедре.