Наверное, всё-таки имеется налицо ментальный кризис. Когда всё сказанное умниками да безумцами равно досаждает меня своими откровениями. И уж давно равнодушно смотрю я на ряды книг в своей библиотеке, зная, что где-то среди них есть мои учителя, мои аматеры, и мои судьи. Их ко мне взывания не остались без последствий хотя бы тем, что воспитали мой интеллект. Однако же он своеобычно неблагодарен, как всякое проявление сыновнего эгоизма.
Теперь-то уж я сам по себе. И более взыскательного собеседника, чем сам, не нахожу. А на светскую пустопорожнюю беседу даже с приятными мне собеседниками всё менее остаётся времени.
Да и к некоторым своим важным, ранее начатым сюжетам возвращаться нет порывов. Дорогу к ним всё перебегают безумства сегодняшних новостей дня. Хотя, казалось бы, что уж там происходит такого, чего раньше не бывало? Но нынешние всё какие-то позорные, мелочные, хотя и масштабны как не в себя.
Ну и вот кому теперь интересны мои истории об увядании польской красавицы из сибирской глубинки; или глубинного народа, перепуганного до состояния недержания фултоновским краснобаем, да в миг вспыхнувшая безумной любовь к герою с адриатического побережья, только что превратившегося из чудовища в писанного красавца; или даже явление сафед гинек памирскому красавцу, спящему в обнимку с железным безменом?
Кому это интересно, когда герои новых времён плодятся здесь и там как… ( Молчание!)
Ну и домолчался.
А дело уже обернулось таким душевным недугом, что всё чаще перечитываю сам себя как бы в неутомимой попытке понять всё-таки каков же я есть в этом разудалом мире.
Сегодня же, после нескольких скороспелых заходов кое-куда, обратился я к своему тексту про Степь.
Искусственный там интеллект когда-то по моей просьбе явил иллюстрацией трогательный силуэт девочки, чья душа устремлена встречь закату в догоризонтное приволье степных просторов.
Оказалось что эта девочка – как бы я сам перед щедростью миров.
Вообще-то случилось так в моей жизни, что многие ландшафты зародили во мне сыновний восторг.
И почему-то вот прямо сейчас явилось ко мне побуждение признаться в том, что всё-таки по разному проявляется моё пристрастие к особенностям земли людей.
С некоторым усилием остановил я нынче в себе рвущуюся попытку процитировать сказанное об этом во множестве рассказанного мною.
Лишь одно из этого оказалось подчиниться приказу и провозгласило, видимо как нельзя вовремя
Ну, покиньте меня, вы, упрямо мирские, накаты!
Дайте волю тонуть в ароматах представшего здесь мирозданья,
Воздух моря впускать, лицезреть витражи облаков на закате.
В вечный говор волны, в эти вздохи морского дыханья,
Пусть в пучину морскую падут, и останется вольной душа
Растворяться в безбрежности этой на длительно длящийся миг,
Слившись с берегом, небом – и дальше уж жить не спеша…
Вот так заявила о себе скрытая сентенция номер раз.
Морская пучина привлекает моё внимание своей бесчеловечной мощью. В которой жестокость предстаёт абсолютным безразличием творца к своему детищу.
Но есть и, тоже не вторичные, горы. Уж те обещают человеку возвышение над однообразной чередой будней - до сияющих вершин, открывающих виды на мизерность жизни в пространствах, вполне самодостаточных чтобы обходиться без за ними наблюдателя.
Да есть и лес. Завораживающий и даже подавляющий безмятежность человека своей способностью жить - снова и снова возрождая самого себя из тлена – от старости ли, от действия необузданных сил мироздания без начала и конца. А возможность для человека радоваться цветку, плоду ли - да всем чем богат лес – всегда кратковременная, тогда для леса безразлично есть ли время, или оно как бы не существует, как не существует сердце да душа у здорового всем на зависть человека.
Но вот же есть она,предпочтительнее всех вместе взятых ландшафтов – с т е п ь !.
Обрывающая последние скрепы рассудительности, когда там
Неимоверной плоскостью степей
Разбросаны немеющей десницей
В расплав однообразных дней -
Покуда хватит взгляд –секретные страницы.
Так вот среди равнин этих, озёр и перелесков
Дремотен быт, лишь плачь пустыни тонкий.
Нет праздных городов, их суеты и блеска.
Слепая смена дней, когда стареющий ребёнок
Уходит тихо…
Степь. Она знает всё обо мне такое, о чём раздумья гоню я прочь – как совершенную и дорогую бессмыслицу.
Мне достаточно и того что вот есть степь и есть в ней я. Ну и чего же ещё желать от этой вот щедрости ребёнку, сумевшему выразить в слове какую-то важную для себя часть своего бытия?