Запись в дневнике. День 374-й.
Меня зовут Жан-Поль Ренье. Когда-то я был шеф-поваром в маленьком ресторане в Лионе, что на улице Катр-Шапо. Теперь я — один из десятков тысяч, кто ждет у Великой Стены.
Стена тянется от Балтики до Черного моря. Русские строили её десять лет, используя бетон, арматуру и трофейные технологии с их же лунных баз. Говорят, она уходит на сто метров вглубь земли. Сверху — колючая проволока под напряжением, дроны, похожие на серебристых стрекоз, и автоматчики в тяжелых экзоскелетах, которые греются на солнце. Они смотрят на нас сверху вниз, как римские легионеры на варваров.
А мы и есть варвары.
Европа умерла. Я застал тот день, когда остановилось электричество. Окончательно. После того как Иран и Саудовскую Аравию накрыло «грязным» пеплом, нефть стала мифом. Ветряки на побережье Нормандии проржавели и рухнули, а солнечные панели давно разобрали на запчасти те, кто выжил.
Здесь, в «Серой зоне» — полосе ничейной земли шириной в двадцать километров перед Стеной — время повернуло вспять. Мы живём в палатках и шалашах, жгем костры, меняем старые жесткие диски от компьютеров на банку тушенки. Деньги не нужны. Нужны патроны и тёплые вещи.
Почему мы все здесь? Потому что там, за Стеной — рай.
Глобальное потепление наконец-то сыграло с человечеством злую шутку, но Россия оказалась в выигрыше. Пока мы задыхались от жары, их Сибирь превратилась в чернозем. Пока у нас горели леса, у них собирали по два урожая в год. Русские не пускают к себе никого. Ни итальянцев, ни немцев, ни нас, французов.
Я часто прижимаюсь лицом к бетону. Он пахнет пылью и озоновой гарью от проводов. Мне кажется, сквозь него я чувствую запах хлеба. Свежего, горячего хлеба. И ещё — апельсинов. Глупо, да? В Лионе я подавал апельсиновый суп с карамелью и мятой. А теперь мечтаю просто вонзить зубы в корку, чтобы брызнул сок.
Вчера вечером к нашему лагерю подошла группа немцев из бывшего Берлина. Они рассказали, что там, в Европе, началась новая охота на ведьм. Сжигают книги, инженеров и учёных объявляют слугами дьявола, потому что их технологии не смогли нас спасти. В Баварии какой-то граф, назвавший себя потомком Виттельсбахов, собирает армию из бывших безработных. Феодализм, честное слово. С мечами и луками. Зачем луки, если у русских автоматы? Глупость.
На рассвете была очередная попытка штурма. Человек двести, в основном молодые, с лестницами из арматуры и обломков пластика, побежали к Стене. Это было бессмысленно. Дроны не стреляли. Они просто сбросили гранаты со слезоточивым газом. А потом включили звук.
Наверху, на Стене, установлены огромные динамики. Русские включают их каждый раз, когда мы слишком приближаемся. Они транслируют нашу же музыку. В этот раз играла «Марсельеза». Наш гимн. Мы слушали его, стоя на коленях и кашляя от газа. Это было страшнее пуль. Они как будто говорили: «Вы больше не нация. Вы просто стадо».
Среди беженцев ходят слухи. Самые стойкие, кто пытался прорыть туннели или перелезть, рассказывают, что видели по ту сторону. Там ездят электромобили. Там чистые дороги. Там люди смеются. И, самое главное, там не спрашивают, кем ты был. Русским нужны только рабочие руки для своих новых полей. Они отбирают самых сильных. Иногда, раз в месяц, ворота открываются на несколько минут, и забирают десяток-другой счастливчиков, прошедших какие-то их тесты. Остальные смотрят и молятся.
Я — шеф-повар. Мои руки теперь в цыпках и грязи. Кому я нужен?
Но сегодня случилось то, что заставило меня взять эту пожелтевшую бумагу и огрызок карандаша.
К нашему костру подсел старик. Он был похож на высохшую мумию, закутанную в женское пальто. Он сказал, что в молодости преподавал русскую литературу в Сорбонне. Он знает их язык.
— Они боятся не нас, — прошептал он, кивая на Стену. — Они боятся пустоты. Посмотри на них, Жан-Поль. Они сидят в своем раю и не знают, что делать с этим раем дальше. Им нужны не рабочие. Им нужно, чтобы мы напоминали им, что мир не кончился. Но они слишком гордые, чтобы это признать.
Он рассказал мне, как по-русски будет «Я голоден» и «Я умею готовить». Я твержу эти слова как молитву: «Я гала-ден». «Я уме-ю га-то-вить».
Завтра новая попытка. Говорят, русские спустят офицера для отбора. Я выучу эти слова идеально. Я покажу им свои руки. Я скажу, что из крапивы и кореньев могу сделать соус, от которого плачут ангелы. Может быть, там, за Стеной, у них есть настоящая посуда, настоящие специи и апельсины.
Я больше не хочу быть французом. Я хочу быть человеком, который поест горячего супа. И увидеть, как выглядит электрический свет в окне, которого не жалко.
Если меня не убьют завтра утром, если меня выберут — я напишу ещё. Если нет — значит, я наконец-то попробовал тот апельсин, о котором мечтал.
Здесь, внизу, у Стены, очень холодно по ночам. Но небо чистое. В нём иногда пролетают русские спутники, мигая огоньками. Как звезды, которые упали и не разбились.