В Татарском государственном театре имени Карима Тинчурина радостное событие: театр выпустил премьеру легендарного спектакля «Казан егетләре». Пьеса Мансура Гилязова, написанная в 90-х, вернулась на сцену в новой режиссерской интерпретации.
В эксклюзивном интервью программе «7 дней +» главный режиссер театра Айдар Заббаров рассказал Ильзире Юзаевой, почему именно сейчас настал час этой истории, и как велась работа с актерами.
— Айдар, наконец-то у нас появилась возможность поздравить ваш театр и с новосельем, и с новой премьерой. Как привыкали к новой атмосфере?
— Мне полегче: мне к зданию не приходилось привыкать, потому что я там остался. Это для меня родное здание. А вот к труппе, к театру — да, уже срослись.
— Но у вас скоро выйдет премьера — новая, старая премьера. Почему именно «Казан егетләре»? Почему решили вернуться к этому репертуару 90-х годов?
— Знаете, у каждого режиссёра есть так называемый режиссёрский портфель: ты записываешь пьесы, романы, повести, и когда-то у них должно настать своё время. Я еще, когда учился в театральном училище, до ГИТИСа, записал эту пьесу. Она не давала мне покоя. Я не видел спектакль Фарида Бикчантаева, только отрывки по телевизору. Но когда прочитал впервые — это где-то 2009-2010 год — с этого момента она у меня была в списке. Я делал отрывки, когда преподавал в лагере «Сәләт», пробовал. Пьеса ждала своего часа. Мне кажется, всё сошлось: сегодня она должна прозвучать.
— Сам Мансур Аязович Гилязов говорил, что очень долгое время в казанских театрах не ставили эту пьесу. Он предлагал режиссёрам, но не ставили. Там были некие «неудобные» темы, сцены. Как вам удалось решить эту проблему?
— К этому нужно с иронией относиться, я думаю. Мне эта пьеса напоминает фильмы Тарантино. «Мальчишник в Вегасе» — это один в один, только задолго до Голливуда эту историю придумал Мансур Аязович. Она настолько дерзкая, молодёжная, а для более взрослого поколения — ещё и ностальгическая. Там столько событий, и ты в них веришь, и очень смешно, и есть трогательные моменты.
Что касается «неудобной» темы: в театре есть понятие «исходное событие» — с чего всё началось. Так там всё началось потому, что… ну, погуляли. Не только погуляли: если касается выпивки, то в этой деревне вообще спиртзавод работал. Из-за этого все мужчины исчезли после того, как завод закрылся. Вот такая данность. И она, мне кажется, нетривиальная, небанальная придумка, с которой можно работать.
— Сама тема за эти 30 лет не потеряла актуальности? Те же проблемы деревни, молодёжи, любви — все так же свежо?
— Да, конечно. И там, в финале заканчивается очень грустно. Герои говорят: «Мы обязательно приедем в эту деревню». То есть они не остались. Финал получается открытым. Каждый решит сам. Герой говорит: «Да, конечно, мы вернёмся, начнём её поднимать. Ждите нас». Они уезжают. Но сложно, конечно, в это поверить: кто сейчас может так переехать? Ну, есть, конечно, такие люди. Романтика деревенская сохранилась — ради этого всё и затевалось.
— Атмосфера татарской деревни будет передана?
— Да, да. Буквально скажу: там должно пахнуть по-настоящему сеном. Зал будет ощущать этот запах.
— На премьеру уже практически нет свободных мест. Люди соскучились именно по «Казан егетләре»?
—Когда мы объявили, было очень много обратной реакции. Многие обрадовались, не зная даже, кто ставит, что это. Главное — «Казан егетләре» возвращаются. У этой пьесы уже репутация состоявшейся постановки. Поэтому нам, конечно, сложнее: легче делать то, что никто никогда не делал, — с тебя меньше спроса. Здесь спроса будет больше, потому что есть легендарный спектакль. Мы его имеем в виду, но сочиняем своё.
— Новшества будут?
— Будут. Мы с Мансуром Аязовичем на связи. С его разрешения мы второй акт переделали — сделали некий новый «монтаж». Те, кто были фанатами старой версии, вторую часть не узнают.
— Говорят, у каждого театра должен быть свой драматург. У «Камала» это был Туфан Миннуллин. А в современных реалиях можно ли выбрать определённого драматурга, чтобы он писал именно для вашей сцены?
— Если бы вы спросили года три-четыре назад, я бы сказал: нет, режиссёр не должен привязываться, должен искать новое. У Станиславского был Чехов, у Миннуллина — свой театр. Но сегодня я точно знаю: должен быть у режиссёра и у театра свой драматург. И он у нас уже есть — Резеда Зайниева. Это потрясающий человек. Когда образовывается команда — художники-сценографы, художники по костюмам — иногда думаешь: «Если бы я умел это делать, то ровно вот так бы и сделал». Если бы я умел писать, я бы, может, писал, как Резеда… Мы понимаем друг друга, и это, конечно, очень дорогого стоит.
— А как вы относитесь к тому, когда драматурги сами ставят спектакль? Например, Салават Юзеев недавно поставил свой спектакль. Вы были бы готовы отдать ему свою постановку?
— У меня просто пьес нет. Я бы с удовольствием… Если бы написал, отдал бы, конечно. Я за любые изменения. Я против нафталина. Я за всё то, что привнесёт что-то новое в театр. Если у драматурга есть желание попробовать себя в качестве режиссёра — для всех это вызов. Я люблю вызовы. В театре нет никаких гарантий: любой выдающийся мастер может ошибиться, выпустить плохой спектакль. Поэтому без риска театр существовать не может. Нужно рисковать, искать и открывать новые имена. Это всегда риск, но без этого не будет движения вперёд.
— Правда ли, что всегда легче ставить то, что уже было?
— Я с этим не согласен. Для меня это сложнее. Ты идешь с каким-то бэкграундом, и это тебя держит. Всегда будут сравнения. Ну ладно, бог с ними, сравнениями — у тебя внутри идёт диалог, противоречия. Мне это мешает вести этот диалог, открывать что-то новое. А в новом материале я себя более свободным ощущаю.
— Какая она — публика сегодня? Возраст, предпочтения?
— Пока я не понимаю, только начинаю осознавать. Но очень радостно, что много молодежи. В Казани сейчас очень любят театр, про театр много говорят, обсуждают в интернете. Это немножко модно, боюсь этого слова, но это так. Публика абсолютно разная: вчера на спектакле были и молодые, и пожилые.
— А какой у публики эмоциональный настрой: больше комедии нравятся или драматические произведения?
— Я думаю, это зависит от времени. Сегодня, например, людям нужны какие-то светлые спектакли — неосознанно ищут гармонию. Если в жизни всё очень хорошо, то идут за чем-то сложным, глубоким, чтобы баланс поймать. Пока мне казалось, что люди шли за светлым, за смешным. Но теперь я начинаю видеть: очень большая часть публики ищет смыслов, ищет глубины. Поэтому у нас сейчас вышли такие кассовые спектакли. В мае собираемся выпускать «Отелло», и дальше у меня уже в планах более серьезные произведения мировой литературы.
— Покойный Разиль Валиев как-то говорил: знание родного языка очень сильно связано с искусством. Люди, которые не знают своего языка, не будут знать ни искусства, ни литературы. Как вы считаете, эта взаимосвязь сохраняется и сегодня?
— Мне говорили, что татароязычные семьи приходят и смотрят с наушниками. Я пока таких не встречал. Только в основном приходит русскоязычная публика и смотрит спектакль с синхронным переводом. Это прекрасно, что в Казани русскоязычная публика может ходить в татарские театры и открывать для себя новый мир. Театры — это вообще институт сохранения языка. Театр собирает в себе не только драматургию и литературу, он собирает и композиторов — это музыка, и хореографов — это танцы, и художников-постановщиков, сценографов. Это мощнейший институт сохранения языка. Представьте: сколько у нас татарских театров, и почти каждый вечер — аншлаги. Сколько людей на татарском языке проводят два-три часа и слушают татарскую речь. Это же дорогого стоит.
— Что скажете об артистах Тинчуринского театра?
— Очень просто могу сказать. Я нашёл для себя теорию, не только с артистами связанную, а вообще со всей командой. Если человек хочет работать и любит свою работу — тогда всё просто, всё движется, все счастливы, развиваемся хорошими темпами. А если человек не хочет — хоть тресни, его никак не заставишь. Так вот, в Театре Тинчурина таких людей, которые не хотят, я не встречал. Все очень любят свою работу, все хотят работать. От административной части до артистов — все дорожат этим местом. И, конечно, в таком коллективе работать просто счастье.