«О чём можно и о чём нельзя говорить с Ильичём, я знаю лучше всякого врача и уж во всяком случае лучше Сталина», - написала Крупская в декабре 1922 года.
Руки у неё дрожали от обиды. Полчаса назад генеральный секретарь партии кричал на неё по телефону и грозил Контрольной комиссией. За что? За то, что посмела передать мужу политическую записку. Крупская ещё не знала, что стала первой в длинном списке кремлёвских жён, рискнувших перечить Сталину, и что больше всех из этого списка повезло именно ей.
Но, читатель, прежде чем вернуться к Надежде Константиновне, перенесёмся на десять лет вперёд. Потому что там случилась история пострашнее.
Ноябрь 1932 года выдался для кремлевцев хлопотным. Седьмого числа по Красной площади прогрохотала военная техника, следом прошагали колонны трудящихся, а на восьмое у Ворошилова, на его казённой квартире в Кремле, накрыли праздничный стол.
Гостей набралось полсотни с лишним. Молотов с женой, Будённый, Егоров, и все тоже с супругами. Сталин расположился далеко от Надежды (они всегда садились порознь, так было заведено), к вечеру уже заметно раскраснелся от выпитого и, развлекая соседей, катал из хлебного мякиша шарики, которыми стрелял по дамам через весь стол (по крайней мере, многие историки рассказывают, что дело было именно так). Потом переключился на жену и рявкнул при всех.
— Эй, ты, пей!
Надежда побледнела. Она терпеть не могла спиртного, а ещё больше терпеть не могла, когда с ней обращались как с прислугой. Дочь Светлана потом вспоминала в книге «Двадцать писем к другу» последние слова матери, сказанные на публике.
— Я тебе не «эй»!
Надежда рванулась из-за стола и вышла вон. Подруга Полина Жемчужина (жена Молотова, о которой речь ещё впереди) бросилась следом. До самого рассвета две женщины бродили по кремлёвским дворам, и Полина уговаривала Надежду успокоиться. Не уговорила. Когда Жемчужина ушла к себе, Аллилуева вернулась в квартиру, заперла дверь спальни на ключ и достала пистолет, привезённый когда-то братом Павлом из-за границы. Выстрела никто не услышал. Тело нашли только утром, 9 ноября. Надежде Сергеевне шёл тридцать второй год.
Светлана Аллилуева писала много лет спустя, что отец на гражданской панихиде вёл себя странно. Подошёл к гробу, постоял секунду и вдруг резко оттолкнул его обеими руками. Развернулся и вышел, не сказав ни слова.
Вот только причина случившегося, читатель, скорее всего крылась не в хлебных шариках и не в окрике «Эй, ты!». В 1929 году Надежда поступила в Промышленную академию на факультет текстильной промышленности. Она ездила на занятия из Кремля на трамвае, сидела в аудитории вместе с обычными студентами со всей страны и слышала совсем другие разговоры, чем за кремлёвскими стенами.
Историк Олег Хлевнюк пишет, что существует мнение, будто Аллилуева узнала в академии правду о голоде, вызванном коллективизацией, и ругалась с мужем из-за его политики. Прямых доказательств этому нет. Но и опровержений нет.
Официально Аллилуева скончалась от аппендицита. Так написали в «Правде» от 10 ноября. Советские люди узнали об этом лишь десятилетия спустя, а заодно впервые обнаружили, что Сталин вообще был женат.
А теперь, читатель, вернёмся к Крупской. К тому телефонному скандалу декабря 1922 года, с которого мы начали.
Что произошло? Ленин к тому моменту был тяжело болен, перенёс несколько ударов. Политбюро 18 декабря назначило Сталина ответственным за соблюдение врачебного режима (должность, прямо скажем, удобная). Врачи категорически запретили тревожить Ильича политикой, а Крупская взяла и записала под его диктовку письмо Троцкому по вопросу о монополии внешней торговли.
Телефон в ленинской квартире стоял в коридоре (деталь, которую потом зачем-то уточняла секретарь Крупской Дридзо), и на следующий день, 22 декабря, по этому самому коридорному аппарату Сталин отчитал Надежду Константиновну так, как с ней не разговаривал ни один человек за тридцать лет партийной работы.
Жалобу Крупская адресовала Каменеву.
«Я в партии не один день, - писала она. - За все тридцать лет я не слышала ни от одного товарища ни одного грубого слова».
И дальше, расписала всё, что потом Сталин так долго не мог ей простить.
«Я тоже живая, и нервы напряжены у меня до крайности».
Ленин о ссоре узнал не сразу, а лишь 5 марта 1923 года, когда жена сама ему рассказала. Реакция была мгновенной.
«Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать её», — продиктовал больной вождь и потребовал либо извинения, либо разрыв отношений.
Сталин извинился. Сестра Ленина, Мария Ильинична, потом вспоминала, что считала реакцию брата чрезмерной. Не будь он так тяжело болен, отнёсся бы к этому проще.
Но главная битва была впереди. В мае 1924 года, через четыре месяца после смерти Ленина, Крупская передала делегатам XIII партийного съезда запечатанные конверты. «Письмо к съезду». Там было написано чёрным по белому, что «Сталин слишком груб» на посту генерального секретаря. Сталин разыграл сцену, достойную провинциального театра.
— Что ж, я действительно груб, - произнёс он, потупив глаза. - Ильич предлагает найти другого. Попробуйте.
И тут же из зала раздался голос (подготовленный, конечно, заранее).
— Нас грубостью не испугаешь! Вся наша партия грубая, пролетарская!
Съезд оставил Сталина на посту. Крупская проиграла этот раунд, но не сдалась. В декабре 1925 года она примкнула к оппозиции Зиновьева и Каменева. Оппозиция проиграла. Крупская испугалась раскола и отступила уже в 1926-м.
С тех пор жила тихо, а Сталин, по свидетельствам современников, продолжал её побаиваться. Она слишком многое знала. Троцкий позднее писал, что «Крупская была окружена кольцом ГПУ». У неё изъяли весь архив Ленина, до последнего клочка. Почту досматривали, публикации цензурировали, а когда она попросила похоронить мужа по-человечески (вместо выставления в Мавзолее), Сталин, если верить мемуаристам, бросил фразу, которую потом повторяла вся Москва.
«Если будете критиковать линию партии, мы найдём Ленину другую вдову».
Правда это или кремлёвская легенда, сказать трудно. Но то, что при Сталине такую фразу считали совершенно правдоподобной, говорит о многом.
Крупская умерла 27 февраля 1939 года, на следующий день после своего семидесятилетия. По официальной версии, от перитонита. По неофициальной... Добавлю от себя, что неофициальных версий хватает, и все они одна мрачнее другой.
Но Крупская хотя бы дожила до старости. Другим кремлёвским жёнам повезло куда меньше.
Помните Полину Жемчужину, ту, что гуляла с Аллилуевой по Кремлю в ночь перед самоубийством? Эта женщина (урождённая Перл Карповская из Екатеринославской губернии) к концу тридцатых стала единственной в стране женщиной-наркомом по хозяйственным делам. Она руководила рыбной промышленностью целого Советского Союза!
После гибели Аллилуевой Жемчужина поддерживала порядок в осиротевшей сталинской квартире, следила за воспитанием маленькой Светланы. Она претендовала (и не без оснований) на роль «первой леди» СССР.
В январе 1939 года вождь лично поставил её во главе Наркомата рыбной промышленности. Молотов потом признавался, что возражал против этого назначения, но кто же спорил со Сталиным в тридцать девятом году?
А вот дальше Жемчужина совершила ошибку, которая стоила ей свободы.
Осенью 1948 года Москва принимала Голду Меир, первого посланника только что провозглашённого Израиля. Советские евреи встречали её у хоральной синагоги на улице Архипова с такой экзальтацией, что донесения об этом легли на стол Сталина в тот же вечер. Но это было ещё полбеды.
На дипломатическом приёме в ноябре Жемчужина сама подошла к Голде Меир и завела разговор на идише. По воспоминаниям израильского посла, Полина Семёновна спросила: «Вы еврейка?», и когда Меир удивилась, ответила на идише сама.
«Их бин а идише тохтер» (что в переводе значит «Я еврейская дочь»).
Расспрашивала про киббуцы, про жизнь в новом государстве, а на прощание, уже со слезами, выдохнула: «Пусть у вас всё будет хорошо. Тогда хорошо будет и всем евреям на свете».
Жене Ворошилова она в тот вечер сказала и вовсе немыслимое. «Теперь и у нас есть Родина!»
Не скроем от читателя, что Сталин этого не простил.
В последние дни декабря 1948 года вопрос о Жемчужиной вынесли на голосование Политбюро. Исключить из партии. Руки подняли все, кроме одного. Молотов, человек, подписавший пакт с Риббентропом, человек, которого боялась половина Совнаркома, опустил глаза и прошептал: «Воздерживаюсь». Для того времени это было равносильно пощёчине вождю.
Полина Семёновна отреагировала первой.
«Раз партия считает, что нам надо разойтись, значит, так и надо», - сказала она мужу.
Они развелись. Молотов, по словам внука Вячеслава Никонова, сопротивлялся, но жена настояла. Она переехала к брату, и двадцать девятого января 1949-го её арестовали. Особое совещание при МГБ вынесло приговор в конце того же года - пять лет ссылки в Кустанайскую область за «связи с еврейскими националистами».
Молотов продолжал ходить на заседания Политбюро. Берия, проходя мимо его стула, иногда наклонялся и шептал на ухо. «Полина жива!» Молотов стискивал зубы и молчал. Бабушка потом объясняла младшей внучке Любе, почему дед не бился за неё в голос.
«Он считал, что если бы поднял голос, меня уничтожили бы».
Веселого во всём этом мало, читатель, но список придётся дочитать до конца.
Ещё раньше, в октябре 1938 года, чекисты забрали жену Калинина, Екатерину Ивановну. Михаил Иванович по всем бумагам числился главой государства, «всесоюзным старостой», но толку от этого титула не было никакого.
Екатерину обвинили в «связях с троцкистами» и отправили в лагерь на полтора десятка лет. Калинин не заступился.
Писатель Лев Разгон, сидевший с нею в одном лагере, вспоминал, что в лагере Екатерина Ивановна занималась дезинфекцией казённого белья.
Лишь в 1944 году, ложась на операцию (рак), Калинин решился написать Сталину. Письмо получилось верноподданническим до боли.
«Лично я обращаюсь к Вам с двумя просьбами, - писал он, - помиловать Екатерину Ивановну и назначить пенсию моей сестре...» Сталин не ответил.
Калинину пришлось ждать ещё год. Девятого мая 1945 года Екатерина Ивановна сама написала Сталину из лагеря, признала вину и попросила о помиловании. Вождь поставил резолюцию.
«Нужно помиловать и немедля освободить».
Великодушие объяснялось просто. Дни Калинина были сочтены, и держать его жену за колючей проволокой уже не имело смысла. Калинин умер в июне 1946 года.
Арестовали и жену личного секретаря Сталина Поскрёбышева, Брониславу Соломоновну, и жену члена Политбюро Андреева, Дору Моисеевну. Без суда расстреляли красавицу Киру Симонич, жену маршала Кулика.
Сталин, по воспоминаниям, посоветовал маршалу развестись, но тот не послушался (вот уж действительно не послушался), жена просто «исчезла», а в качестве утешения Кулику вручили маршальские погоны.
Система работала безотказно. Овдовев, Сталин, по выражению одного из историков, стал «с крайним подозрением смотреть на жён соратников». Любая самостоятельность, любой намёк на собственное мнение казался ему угрозой, а арест жены был идеальным инструментом.
Соратник оставался на месте, послушный и напуганный, а компромат на случай надобности уже лежал в сейфе на Лубянке.
Прошло четыре года. Сталин умер 5 марта 1953-го, похоронили его 9-го, а уже на следующее утро, 10 марта, Берия велел доставить Жемчужину из-под стражи прямо к себе в кабинет на Лубянку. Полина Семёновна не знала ни о смерти вождя, ни о похоронах. Берия, увидев её, расплылся в улыбке и крикнул: «Героиня!» За дверью ждал Молотов. Четыре года они не виделись.
После этого супруги не расставались до самой её смерти в 1970 году. А в середине шестидесятых дочь Сталина Светлана Аллилуева навестила Молотовых, и Полина Семёновна, прошедшая лагерь, ссылку и пытки, сказала ей: «Твой отец - гений».
Вот она, судьба-то, какова.