Бывают женщины, оставляющие после себя не детей и не внуков, а эпоху. Александрина Россет, она же Смирнова-Россет, была именно такой. «Черноокая Россети», — писал о ней Пушкин. «Небесный Дьяволенок», — вторил ей Жуковский. Император Николай I признавался, что она «царствует над русскими поэтами».
Но кто была эта женщина на самом деле? Светская львица, умело плетущая интриги? Или глубоко несчастная, холодная душа, искавшая тепла и не находившая его ни в объятиях мужа, ни в платонических признаниях гениев?
Часть 1. Девочка с юга: рождение стержня
В 1809 году в Одессе, в семье обрусевшего французского аристократа и потомственной грузинской княжны, родилась девочка. Смуглая, с огромными черными глазами, она была настолько непохожа на эталонных кукол- блондинок, что мать в сердцах бросила ей пророчество: «Ты будешь точно обезьяной».
Судьба не была к ней ласкова. Отец умер от чумы, когда Сашеньке было пять лет. Мать вышла замуж во второй раз — за человека, о котором дочь до конца дней вспоминала с содроганием. Отчим, инвалид, потерявший ногу под Лейпцигом, вызывал у девочки такое жгучее отвращение, что впоследствии она невольно перенесет его на всех мужчин, посмевших искать с ней плотской близости. Её идеалом была чистота, почти монашеская, а отношения между мужчиной и женщиной казались ей чем-то «гадким».
Детство, проведенное у бабушки под Николаевом, вдали от городского шума, закалило её характер. Она полюбила не сады, а открытые поля, не салоны, а уютные комнаты, где можно говорить то, что думаешь. Эта любовь к свободе, к полям и простору, станет её визитной карточкой в душных гостиных Петербурга.
В 1820 году, благодаря протекции и деньгам великого князя Михаила Павловича, Александру отправляют учиться в столицу, в Екатерининский институт. Она была круглой сиротой, но одной из лучших учениц. Уже тогда в ней проявилась удивительная черта: она учила языки не для галочки, а чтобы читать Библию в оригинале на древнегреческом и древнееврейском. Философия, математика, экономика — её пытливый ум впитывал всё, как губка.
Часть 2. Восхождение на Олимп: фрейлина и «Донна Соль»
Окончив институт в 1826 году, Александра, сирота без гроша за душой, получает назначение во фрейлины к вдовствующей императрице Марии Федоровне, а затем и к супруге Николая I, Александре Федоровне. Это был фантастический взлет. Сама она позже напишет: «Я часто думала, что сам Господь меня вел своей рукой... из бедной деревушки... привел меня в палаты царей русских».
Она не была классической фрейлиной. Не желала носить парики, презирала драгоценности, одевалась просто, но с убийственным вкусом. И говорила — остро, зло, точно. В её глазах, черных, пронзительных, то загорался огонь, то застывал лед. «Она смущала их своими глазами, своим прямым, проницательным взглядом», — вспоминала её дочь.
Именно такой — независимой, умной и язвительной — она попала в салон Карамзиных, а затем и создала свой. Ей не нужно было кокетничать. Она просто была. И этого оказалось достаточно, чтобы «все мы более или менее были военнопленными красавицы», как признавался князь Вяземский. Он же дал ей прозвище «Донна Соль» — за острый язык и умение приправить любой разговор пикантной шуткой.
Император Николай I, очарованный её умом и прямотой, говорил ей «ты» и вел с ней откровенные беседы о тяготах власти. Поговаривали о романе, но сама Александра Осиповна хранила ледяное молчание. Единственное, что известно: её приданое от императора составило 12 тысяч рублей — в четыре раза больше обычного.
Часть 3. «Продала себя за шесть тысяч душ»: брак без любви
Пришло время замужества. Пушкин, Вяземский, Жуковский — многие делали ей предложение. Но «сердце хочет любить, а любить совершенно некого», жаловалась она поэту. Императрица советовала выбрать мужа, который сможет позаботиться о её братьях. И Александра сделала выбор.
В 1832 году она вышла за Николая Смирнова, богатого дипломата, владельца шести тысяч душ. Пушкин был шафером. «Я себя продала за шесть тысяч душ для братьев», — холодно констатировала она. Смирнов был человеком добрым, благородным, любил её той самой «безумной любовью», на которую она не могла ответить.
Это была катастрофа, растянувшаяся на десятилетия. «Не лучше ли одиночество, чем вдвоем одиночествовать?» — писала она Жуковскому. Позже она признается Гоголю: «Мы думаем и чувствуем совсем иначе; он на одном полюсе, я на другом».
Супруг искал утешения в картах и холостяцких компаниях. Александра Осиповна родила шестерых детей, но так и не стала матерью в полном смысле этого слова. Она месяцами путешествовала по Европе, оставляя детей на попечение гувернанток. Её душа, искушенная в дружбе, была закрыта для любви. Единственным проблеском чувства стал короткий, чистый роман с дипломатом Николаем Киселевым в Баден-Бадене, который она вспоминала как самое ценное воспоминание. Но и он закончился ничем, потому что её представления о «блаженстве» расходились с его представлениями о страсти.
Часть 4. Муза для гениев
Салон Смирновой на Литейном стал центром притяжения для всего цвета русской литературы. Её дар был уникален: она умела слушать и понимать с полуслова, зажигать в собеседнике искру вдохновения.
Пушкин. Он называл её своим «строгим цензором» и «лирическим курьером» между ним и царем. Он ценил её ум и доверял ей черновики. Именно ей он подарил альбом со знаменитым стихотворением, написанным от её имени: «Я сохранила взгляд холодный, / Простое сердце, ум свободный». Наталья Николаевна ревновала мужа к этой дружбе, признаваясь: «Мне досадно, что ему с тобой весело, а со мной он зевает».
Лермонтов. Он посвятил ей строки, ставшие пророческими: «Всё это было бы смешно, / Когда бы не было так грустно». Он изобразил её в образе Минской в повести «Штосс», наделив героиню «печатью мысли» на бледном лице. Ходили слухи о тайной страсти и даже общей дочери, но доказательств нет. Скорее, она и ему дала понять, что её сердце свободно для платонической дружбы, но не для любви.
Гоголь. Это были самые странные и самые глубокие отношения в её жизни. Гоголь, по словам Сергея Аксакова, «любил её с увлечением». Сам же писатель называл её «перлом всех русских женщин». Их души были «подобно двум близнецам-братьям». Она доверяла ему свои страдания, он стал её духовником. Когда она прямо спросила его: «Вы влюблены в меня?», Гоголь «осердился, убежал и три дня не ходил к ней». Их связь была возвышенной, основанной на «взаимной душевной помощи», как определил это сам Гоголь.
Она была не просто музой. Она была катализатором. В её присутствии гении становились гениальнее. Она давала им то, чего не могли дать жены и любовницы — интеллектуальный вызов и абсолютное понимание.
Прожив долгую жизнь, Александра Осиповна Смирнова-Россет так и не нашла того, что искала. Её красота увяла, здоровье пошатнулось. Дети выросли чужими. Муж, с которым они фактически расстались, остался где-то в прошлом. Она пережила Пушкина, Лермонтова, Гоголя, оплакав каждого. Последние тридцать лет она провела в скитаниях по Европе, тоскуя по России.
«Старуха в чепце с цветами, за преферансом — всегда было для меня отвратительное явление», — писала она когда-то. Она боялась старости больше, чем смерти. И старость настигла её в Париже в 1882 году.
В чём же был её секрет? Почему поэты слагали о ней стихи, а императоры искали её общества?
Пожалуй, точнее всех ответил фельдмаршал Барятинский уже после её смерти: «Ваша мать единственная во всем; это личность историческая... Она сумела бы и царствовать, и управлять, и создавать... И все в ней так естественно».
Секрет её обаяния — в полной, абсолютной естественности. Она не играла роль, она ею была. Она не строила глазки, она пронзала взглядом. Она не льстила, она говорила правду. Она не подчинялась правилам света, она диктовала свои. И этот коктейль из французского остроумия, грузинской страстности, русского ума и ледяной неприступности оказался тем ядом, которым отравились лучшие умы золотого века. Она осталась для них навсегда той самой «черноокой Россети» — недосягаемой звездой, освещавшей их путь к бессмертию.