Моя бабушка Оля, похоронила мужа в ВОВ. Он был кадровый офицер, командир партизанского отряда.
Троих детей она поднимала одна.
Когда дети выросли и родились внуки, то каждое лето, после того, как я научилась самостоятельно есть и пить, меня отправляли к бабушке в город Лугу. А под Лугой бабушка имела дачу, очень хорошую дачу, с вишнями, огородом, русской печкой, маленькой речушкой и многими друзьями, которых тоже на лето привозили к бабушкам.
Бабушка никогда не оставалась одинокой вдовой, на своём веку я помню троих «дедушек». Дедушку Мишу, дедушку Юру и дедушку Олега, с Олегом она жила свои последние годы.
А я любила дедушку Юру. Он был крупный, весёлый, имел мотоцикл с коляской, носил меня на руках и пел песни.
Один раз мы с бабушкой увидели из окна, что дедушка Юра возвращается с работы не трезвый. Я любила, когда он не трезвый, шумный, затейник, много ел, рассказывал смешное. А вот бабушка не любила.
Забралась она в погреб и наказала мне открыть и выпустить её на свет божий, как только дед уснёт.
Дед поел, мы завалились с ним на кровать, поболтали немножко и благополучно уснули. Бабушку выпустили утром.
Как-то крольчиха в родах была, бабушка собралась в сарай, приглядеть за ней. Я задрыгала ногами, просилась тоже в помощницы.
На ходу бабушка придумала историю, что маленьких крольчат нужно искать в круглых крольчачьих каках, они там внутри лежат и плачут. А если будут чужие люди, то крольчиха всех детей потопчет вместе с каками. Я обомлела, какие крошечные появляются крольчата.
-Они потом растут не по дням, а по часам, - уверила меня бабушка.
Полночи я переживала за микроскопических крольчат.
На даче, по субботам, в клубе были танцы для молодёжи. Меня в субботу мыли в деревенской бане, после бани, я смывала мыло в речушке прямо нагишом, хорошая была закалка.
Потом меня наряжали в голубую пижаму с клоунами, на голову белый, хорошо отглаженный, шуршащий платок, что бы волосы сушились. Пижама была очень модная, гэдээровская, трикотажная.
Нарядное дитя отпускали ещё немножко побыть на улице, пока бабушка разбирала бельё после бани, готовила постели.
Я, в модной пижаме и в белом платке, естественно, пёрлась в клуб на танцы под виниловые пластинки. Садилась на центральную лавку и ждала, когда меня какой-нибудь парень пригласит на медленный танец. Платок снимала, волосы распускала. Ух, какая я была красотка!
Потом меня находил там дедушка Юра и спокойно уносил домой. Спокойным был только дед, я сопротивлялась, меня ещё не успели пригласить танцевать!
Бабушка ворчала:
-Тебе восемь лет, а ты на танцы.
Иногда, бабуля просила меня удалить пинцетиком волоски у неё на подбородке, я старалась высунув язык. Сама она, как все пожилые люди, плохо видела вблизи.
Строго наказала не говорить деду, что она умеет доставать изо рта зубы и чистить их в руке. Вытаращив глаза, я смотрела на это чудо- чудное, диво-дивное. Но молчала на совесть.
Бабушка шила мне сарафаны, фартучки с рюшами, наряжать любила, плела косы в барашки.
Когда, вдруг, в очередное лето, не оказалось в доме дедушки Юры, я очень скучала, а бабушка тихо сказала:
-Я пьяниц не люблю.
Эх, сейчас бы на те танцы, да голубую пижаму!
Ваша Мона, с рассказом из глубины памяти.