Алиса только переступила порог — чемодан в одной руке, сумка с ноутбуком через плечо. Три дня в Екатеринбурге. Переговоры, подписанные контракты, ночь в купе с чужими людьми. Она думала о душе, о тишине, о том, что завтра выходной. Не об этом.
— Наташа, я пополнила карту Игоря перед отъездом. Пять тысяч.
— Ничего я не видела! — Наташа сунула ей под нос экран с чеком из доставки. — Мама приехала, в холодильнике одни куриные грудки, как в санатории. Пришлось заказывать.
Алиса прошла на кухню. Тамара Ивановна стояла у плиты в переднике поверх нарядной блузки, с деревянной ложкой. На огне что-то громко булькало — тмин, старое сало, запах детства чужого человека.
— Приехала, — сказала свекровь вместо здравствуй. — Мужа голодом морила?
— Здравствуйте, Тамара Ивановна.
— Здравствуй-здравствуй. Суп поставила. Нормальный, а не диетический. Игорь совсем исхудал, смотреть страшно.
Алиса открыла холодильник. Куриное филе, яйца, творог, зелень — почти ничего не осталось. Зато появились: банка тушёнки, пельмени, кефир с жирностью три-два.
Игорь вышел из спальни — с видом человека, который давно ждёт, когда гроза уйдёт сама.
— Привет. Как съездила?
— Продуктивно. — Алиса закрыла холодильник. — Ты снял деньги с карты?
— Мама приехала, надо было угостить нормально...
— Я оставила пять тысяч. На неделю.
— Там было меньше, — отозвалась Тамара Ивановна, не оборачиваясь. — Я проверила.
— Простите, что значит — проверили?
Свекровь неспешно обернулась. Спокойное лицо, взгляд без тени смущения.
— Кошелёк лежал в прихожей. Я посмотрела. Три бумажки по пятьсот — и всё.
— Это мой кошелёк.
— В доме сына, — мягко поправила та. — Пока ты разъезжаешь, здесь живые люди. Их кормить надо.
Алиса медленно выдохнула.
— Тамара Ивановна, мы с Игорем копим на взнос. Каждая трата согласована. Я рада вашим визитам, но прошу не брать деньги из моих вещей.
— Большие слова — взнос, взнос, — фыркнула та. — А пока ты копишь, муж без нормальной еды. Нервный, тонкий.
— Мам, всё в порядке, — произнёс Игорь без выражения.
Наташа уехала сразу после ужина, не попрощавшись. Тамара Ивановна осталась, постелила себе на диване в гостиной — как будто это было само собой разумеющимся.
На следующее утро Алиса обнаружила, что с полки в ванной пропали корейские патчи и ампулы с сывороткой — заказывала с официального сайта, три месяца ждала. На их месте стоял незнакомый крем в дешёвом тюбике.
— Тамара Ивановна, куда делась моя косметика?
— Выбросила. Химия одна. У тебя и так лицо нормальное — зачем деньги тратить.
— Это стоило четыре тысячи.
— Четыре тысячи за мазь? — свекровь посмотрела на неё почти с состраданием. — Вот куда деньги уходят, а не на ипотеку.
Игорь стоял в проёме и молчал. Алиса посмотрела на него.
— Скажи что-нибудь. Пожалуйста.
— Мам, зачем так... — он не закончил.
Тамара Ивановна выпрямилась, лицо стало каменным, и она вышла без слова.
Вечером того же дня Алиса, как всегда по четвергам, разбирала счета. Аккуратная таблица, каждая строчка на месте — и вдруг двадцать три тысячи. Три недели назад. Она помнила: Тамара Ивановна звонила, говорила про сердце, анализы, частную клинику. Алиса сама перевела, не сказав мужу ни слова — не хотела делать из этого сцену.
Она позвонила в клинику.
— Нет, такой пациентки у нас не было, — ответила регистраторша. — В базе не значится.
За ужином Алиса положила распечатку перед свекровью.
— Куда пошли деньги?
Тамара Ивановна смотрела в скатерть. Долго.
— Шубу взяла. Старая совсем плохая стала.
— Вы сказали — лечение.
— Ну и что теперь? — она наконец подняла взгляд, и в нём не было ни стыда, ни смущения — только усталое раздражение. — Не чужой человек прошу — мать твоего мужа. Могла бы сама дать, без спектакля.
— Вы взяли обманом.
— Твои деньги, твои деньги, — передразнила та. — Всё у неё своё! Вышла замуж — так будь женой, а не казначеем!
Алиса поднялась.
— Я дам вам на дорогу. И прошу уехать сегодня.
— Игорь! — Тамара Ивановна повысила голос. — Ты слышишь, как она разговаривает со своей свекровью?!
Игорь вошёл. И что-то в нём было другим — не привычная растерянность. Напряжение человека, которого наконец загнали в угол, и выхода не осталось.
— Алиса. Мам. Мне нужно сказать вам обеим кое-что. — Голос у него не дрожал. Просто стал тихим.
— Игорь, не надо, — быстро сказала Тамара Ивановна — и это «не надо» прозвучало слишком определённо, слишком знающе.
— Надо. — Он смотрел в стол. — Алиса, все эти ссоры — я их организовывал. Специально. Звонил маме, говорил, что ты не рада её визитам, что нервничаешь, что не уважаешь. Она приезжала уже заведённой. А тебе говорил, что мама сама так думает.
Алиса не произнесла ни слова.
— Пока вы выясняли отношения, ты не смотрела в счета. Двадцать три тысячи — это я. Не мама. Она про шубу соврала, чтобы прикрыть. Я её попросил.
— Куда уходили деньги?
— Ставки. Почти год. Я думал — отыграюсь, всё верну, ты ничего не заметишь. Только глубже. И если бы ты ушла — всё бы вскрылось. Ты единственная, кто нормально зарабатывает. Я держал вас в ссоре, чтобы ты не успевала думать.
Тамара Ивановна стояла у окна спиной к комнате. Плечи опустились. Всё то время, пока сын говорил, она не обернулась — и это молчание было красноречивее любых слов. Она думала, что защищает его. Что воюет с холодной, расчётливой невесткой ради сына. Всё это время она воевала за него — и против него не знала.
Алиса взяла с дивана дорожную сумку. Не чемодан — только самое нужное. Вытащила из кошелька пятисотрублёвую купюру и положила на стол.
— На дорогу, — сказала она, и голос её был ровным.
Потом застегнула сумку. Надела куртку. Взяла в коридоре чемодан.
— Алиса. — Игорь не двинулся с места.
Она остановилась у двери.
— Игорь, ты проиграл не деньги, — произнесла она. — Ты проиграл год, пока я думала, что мы строим что-то вместе.
Дверь закрылась.
В квартире остались двое. Мать и сын. Между ними на столе лежала купюра — та самая, которую никто не решался взять.