Хасан Абдалла уходит в поле ещё до рассвета. Саженцы драконовых деревьев стоят рядами в пластиковых горшках — их надо полить до того, как солнце превратит плато в сковородку.
Хасан работает в питомнике на Сокотре с 2011 года. Он местный, никуда не уехал. Полив — вручную, без автоматики, потому что запчасти не завозят уже девять лет. Саженцы выросли в деревца, давно переросли горшки. Пересадить их в природу некому: команда разъехалась в 2015-м, когда закрыли рейсы.
Сокотра — архипелаг в Аравийском море. Треть его растений не встречается больше нигде на Земле. Не «редкие» — именно нигде. Биологи называют его «Галапагосами Индийского океана». Разница одна: на Галапагосы летают самолёты. На Сокотру — нет.
Откуда берётся дерево-зонт
Драконовое дерево растёт медленно. Один метр высоты — двадцать лет, иногда тридцать. Крона раскрывается горизонтально. Это не прихоть и не декорация.
На острове почти нет дождей. Влага приходит туманом. Крона перехватывает его: капли конденсируются на листьях, стекают по ветвям к стволу, уходят в почву к корням. Дерево буквально пьёт воздух. Меняешь форму кроны — меняешь дерево.
Красная смола этого дерева веками называлась «драконовой кровью». Её везли из Аравийского моря в Европу и Индию: делали лакокрасочные материалы, лекарства, краску для скрипок. Сокотра торговала этой смолой ещё до того, как люди придумали слово «экспорт».
(И это та же смола, которую сейчас почти некому собирать систематически.)
Изоляция, которая создала уникальность
Остров отделился от африканского материка несколько миллионов лет назад. С тех пор сюда не добрались хищники и болезни, которые вытеснили многих животных и растения на континенте. Те виды, что там давно вымерли, здесь просто продолжали жить.
Треть растений острова — эндемики, нигде больше не существующие. То же с птицами, рептилиями. Это не результат чьей-то программы по сохранению. Это результат изоляции длиной в миллионы лет.
В 2008 году ЮНЕСКО включило остров в список всемирного наследия. Появилось финансирование: питомники, научные экспедиции с материка, программы мониторинга. Хасан работал в одном из таких питомников. Приезжали биологи из Европы и с Ближнего Востока, привозили семена, вывозили данные.
Потом Йемен захлестнула гражданская война.
Война без выстрелов на острове
На самой Сокотре не стреляли. Острову от этого не стало легче.
Рейсы закрыли. Финансирование заморозили. Научные экспедиции остановились — не потому что кто-то запретил, а потому что добраться стало физически невозможно. Те учёные, что приезжали на месяц, уехали в 2015-м и не вернулись.
Питомники ещё работают там, где остались местные сотрудники. Но реинтродукция — возвращение выращенных саженцев в природу — требует команды. Этой команды больше нет. Козы, кошки и крысы, завезённые людьми ещё в прошлом веке, расплодились без контроля. Мониторинга нет. Данные поступают только со спутников.
Для понимания масштаба: даже небольшой российский федеральный заповедник — это десятки штатных инспекторов, транспорт, регулярное финансирование, лаборатории. Это минимум, без которого охрана природы не работает физически. Сокотра лишилась всего этого разом. Не потому что приняли такое решение — а потому что страна фактически перестала функционировать как государство для острова.
Распространённое убеждение: «Война — это про людей. Природа сама справится, её никто специально не трогает».
Что на самом деле: природа не справляется без конкретных людей, которые за ней смотрят. Без посадок восстановление не идёт. Без мониторинга инвазивные виды не контролируются. Без логистики питомник становится складом.
Почему это неочевидно: разрушение тихое. Нет фотографии с горящим лесом. Саженцы стоят. Хасан работает. Просто те, кто должен был пересаживать деревья в природу, девять лет не приезжают.
Два циклона поверх всего
В ноябре 2015 года к острову подошёл циклон «Чапала» — по мощности один из сильнейших за всю историю наблюдений в Аравийском море. Климатологи долго считали этот регион слишком тёплым для настоящих ураганов. Оказалось — нет.
Для экосистемы, формировавшейся миллионы лет в условиях спокойствия, это был удар без прецедента. Деревья, которым по сто лет и больше, падали. В 2018-м пришёл «Мекуну». Учёные связывают учащение ураганов с ростом температуры воды — этот процесс не остановился.
Питомниковые саженцы оба циклона пережили. Но чтобы саженец вырос в дерево с зонтообразной кроной, нужно двадцать лет и человек рядом. Хасан рядом. Один.
Что происходит сейчас
Международные организации с острова не ушли полностью. ЮНЕСКО публикует доклады. Несколько НКО финансируют местных специалистов через денежные переводы — именно на таких переводах держится питомник Хасана.
Рейсы частично восстановились после 2018 года — ОАЭ запустили несколько маршрутов. Это военно-политическая ситуация, которая может измениться в любой момент. Научный персонал с материка не вернулся в прежнем составе.
«Может, мы просто везде опоздали, а здесь ещё нет?» — примерно такую фразу слышишь от каждого биолога, кто бывал на Сокотре.
Хасан поливает саженцы каждое утро. Часть из них уже выросла настолько, что горшки мешают корням. Пересаживать некуда — точнее, некому.
Сокотра не разрушалась взрывами. Она просто осталась без людей, которые за ней присматривали. Это другой тип разрушения — медленный, без красивых фотографий для новостных лент.
Как вы считаете: что труднее остановить — очевидное прямое уничтожение или медленный распад через отсутствие? И есть ли разница, если результат одинаков?
Похожие разборы выходят регулярно. Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующий.