Когда говорят о Марке Шагале, чаще всего вспоминают его картины — летящие влюбленные, скрипачи на крышах, перевернутые дома Витебска. Но за этим узнаваемым художественным миром стоит вполне реальная жизнь восточноевропейского еврейства. Мир, который существовал столетиями и почти исчез в XX веке.
Одним из самых точных свидетельств этой жизни стала книга Беллы Шагал «Горящие огни». Это воспоминания о детстве в Витебске, где жили многие евреи, о семье, праздниках и окружающих людях. Но в этих страницах важна не только личная память. Через них проступает целая культура — с ее ритуалами, языком и особым ощущением святости повседневной жизни.
Белла пишет эту книгу уже в конце 1930‑х годов, когда становится ясно, что привычный мир исчезает. Ее воспоминания — это как раз попытка удержать свет этого счастливого мира, пока он еще не погас.
Свет в окне
Еврейская жизнь, которую описывает Белла, строится вокруг религиозных праздников. Время делится на Шаббат, Песах, Йом‑Киппур, Хануку и другие светлые дни. Они меняют атмосферу дома, ощущение пространства еврейской девочкой.
Одним из самых сильных воспоминаний становится момент зажигания субботних свечей:
«Мама произносит благословение над субботними свечами. Молитвенный шепот струится из-под приложенных к лицу ладоней и еще сильнее разжигает язычки пламени. Мамины руки над свечами светятся, как скрижали Завета над священным ковчегом».
Белла воспринимает это не как формальный обряд. В ее воспоминаниях мать становится воплощением Шхины — божественного присутствия, женского воплощения Бога, которые ощущают через свет, молитву и человеческую любовь.
По тексту видно, что духовная жизнь дома держится на женщинах. Они готовят праздничную еду, следят за соблюдением традиций, зажигают свечи перед наступлением Шаббата. Так, праздники начинаются не в синагоге, а на кухне — с шумом посуды, запахом теста и рыбы, тихими разговорами матери и дочери. Именно этот домашний мир и создает ту атмосферу тепла, которую Белла позже пыталась сохранить в воспоминаниях. Именно поэтому свет горящих свечей стал центральным образом всей книги.
Язык исчезающего мира
Белла пишет воспоминания на идише — языке, на котором говорили миллионы евреев Восточной Европы. Для нее это язык семьи, витебских улиц и разговоров с близкими и прохожими.
В послесловии исследователь Н. В. Апчинская заключает:
«Свою книгу она пишет на идише, языке детства. Пафос ее сочинения сродни тому, которым было во многом проникнуто и творчество Шагала, — запечатлеть и тем самым спасти от забвения черты еще полной жизни, но уже обреченной идишистской культуры».
Бэлла пишет в момент, когда эта культура уже находится под угрозой, поэтому память становится актом сохранения культуры. Даже отдельные слова в тексте несут отпечаток мира детства писательницы. В книге звучат выражения на иврите, но произнесенные так, как их произносили в старом Витебске. Переводчик текста отмечает:
«В тексте много слов из иврита. Они почти все приведены в современном (израильском) звучании... На самом жe деле, в то время и в том месте, о котором пишет Белла Шагал, слова и выражения из иврита произносились на идишский (ашкеназский) манер... Например, "Киддуш" на самом деле звучал "Кидэш"».
Такие детали напоминают: культура живет в интонациях повседневной речи, в том, что часто ускользает из памяти, но, если вспомнить, больше всего говорит о прошлом.
Святость обычной жизни
В «Горящих огнях» почти нет грандиозных событий. Белла пишет о том, как готовят еду, разговаривают за столом, дети наблюдают за взрослыми. Но именно в этих сценах раскрывается ритмы еврейской жизни.
Например, праздничный стол — это часть религиозного ритуала и семейной памяти:
«Фаршированная рыба! Дорогу! — выпевает субтильный человечек… Все они наполовину утоплены в застывшем желе… Пряный аромат щекочет ноздри — это первое предвестие Шабата».
Рецепты передаются из поколения в поколение, праздничные блюда напоминают о предках, а сама трапеза превращается в форму общения с прошлым. Святость здесь проявляется не только в молитве, но и в простых вещах: в запахе еды, в голосах за столом, в ожидании праздника.
Праздничный календарь наполняет жизнь особым ритмом. На Хануку в доме зажигают свечи одну за другой, и с каждым вечером света становится больше. Белла вспоминает, как постепенно наполняется сиянием ханукальный подсвечник: «Огонек за огоньком, и вот уже пять свечей зажжены в ханукальном подсвечнике… серебряный рай озаряется больше и больше». Эти огни напоминают о древнем чуде и сами становятся чудом для ребенка.
Cлишком много вопросов
Белла растет в традиционной религиозной семье, но вокруг уже чувствуется влияние нового времени. Ее братья учат Тору с ребе, а сама она ходит в русскую гимназию и читает европейскую литературу.
Во время пасхального седера младший ребенок должен задать четыре традиционных вопроса о смысле праздника. Белла вспоминает этот момент так:
«Я младшая и должна задать папе "Четыре вопроса"... У меня в голове кишат не четыре, а сорок четыре вопроса».
Ее любопытство, стремление понимать, а не просто повторять — новый тип еврейской женственности — смелой и своевольной, который позже найдет выражение в ее творчестве. В традиционном укладе женщина хранит очаг физически, Белла решает хранить его духовно — через слово и творческий акт.
Встреча с Марком Шагалом
Когда Белла впервые видит Марка Шагала, он кажется ей странным и даже немного пугающим.
«Наконец я вижу лицо юноши. Белое как мел… И каждый глаз смотрит в свою сторону, точно две разъезжающиеся лодки… И все в нем напоминает зверя, застывшего, как сжатая пружина, и готового в любой момент прыгнуть».
Но за этой внешней странностью она чувствует огромную внутреннюю энергию. Вскоре Белла понимает, что их судьбы соединяются: «Так моя жизнь влилась в русло жизни другого».
Их отношения становятся одним из самых известных союзов в истории искусства. А Белла — не просто спутницей художника, а его музой и центром внутреннего мира художника.
В послесловии отмечается:
«Белла Шагал была… воплощением того вечно женственного начала, которое верующие иудеи именуют словом "Шхина"».
Через образ жены Шагал передает не только личную любовь, но и ощущение духовного света горящих огней, совсем как в детстве.
В книге есть и трогательные сцены их совместной жизни. Однажды Белла решила устроить праздник в день рождения Марка. Она украсила комнату цветными платками — развесила их по стенам, — и художник сразу же взялся за кисти:
«Я мигом распаковала и развесила по стенам свои цветные платки… Ты так и набросился на холст… Ты закружил меня в вихре красок. И вдруг оторвал от земли и сам оттолкнулся ногой… Вытянулся, поднялся и поплыл под потолком».
Белла смеется и говорит ему:
«Прекрасно. Ты так прекрасно взлетел… Мы назовем это "День рождения"».
В этих словах угадывается будущий язык живописи Шагала. Его герои будут летать над городами и домами, словно любовь способна на мгновение отменить силу тяжести.
Между небом и водой
Белла также описала место, которое стало символом их любви и всего творчества Шагала — мост через реку Витьбу:
«Мост для нас — это рай. Мы вырывались из тесных домишек с низкими потолками, чтобы взглянуть на небо… А под мостом — река. Меж небом и водой просветляется воздух».
Этот мост соединяет разные пространства — город и природу, землю и небо. Именно здесь Белла и Марк чувствуют свободу, возможность вырваться из тесного мира повседневности. Позже этот мотив станет частью художественного языка Шагала: фигуры, парящие в воздухе, и город, который словно поднимается над землей.
Перед наступлением тьмы
Книга Беллы наполнена светом детства. Но читатель знает, что этот мир вскоре окажется под угрозой.
Поездка Шагалов в Восточную Европу в 1935 году становится для обоих трагедией. Марк и Белла посещают Вильно и Варшаву, встречаются с еврейскими общинами, заходят в синагоги и гетто. Увиденное производит на них ужасающее впечатление.
Как отмечает Н. В. Апчинская:
«Общение с еврейским населением Вильно и Варшавы, посещение там гетто и синагог произвели на Шагала и его жену тяжелое впечатление, и они вернулись во Францию с ощущением неотвратимо надвигающейся гибели восточноевропейского еврейства».
То, что для Беллы было пространством детства — улицы Витебска, родные голоса на идише, субботние свечи в окнах — вскоре окажется пылью.
Еврейский мир Восточной Европы, который веками существовал в таких городах, как Витебск, Вильно или Варшава, начинает стремительно разрушаться. Исчезают общины, закрываются синагоги, пустеют дома. И потому воспоминания Беллы о детстве постепенно приобретают другое звучание: это уже не просто личная память, а свидетельство жизни целой культуры.
В одном из стихотворений Шагал пишет о гибели виленской синагоги:
Строенье старое и старенький квартал…
Лишь год назад я расписал там стены.
Теперь святейший занавес пропал,
Дым и зола летят, сгущая тени.
Где свитки древние, прозревшие судьбу?
Где семисвечья? Воздух песнопений,
Надышанный десятком поколений?
Он в небеса уходит, как в трубу…
Эти строки становятся реквиемом по миру, который когда‑то казался вечным.
Память как способ сохранить свет
Именно поэтому книга Беллы Шагал имеет особое значение. Она не стремится описать историю или объяснить еврейские традиции. Белла просто рассказывает о быте когда-то счастливой жизни — о голосах, запахах, праздниках. Но как раз из этих фрагментов постепенно складывается целостная картина еврейского мира.
Название книги — «Горящие огни» — тоже многозначно. Это и реальные свечи на праздниках: субботние огни, ханукальные светильники, поминальные свечи. Но одновременно это и символ памяти:
«Я бы хотела их спасти… Извлекать капли жизни из засохших воспоминаний так трудно!… Я бы хотела их спасти».
Эти слова объясняют саму природу книги. Память здесь — это способ сопротивления забвению, а «Горящие огни» — это метафора памяти, которая не дает прошлому погаснуть в темноте истории.
Последние огни
Последние дни жизни Бэллы были связаны с тем, что всегда было для нее главным — памятью и письмом.
Незадолго до смерти она начала приводить в порядок свои рукописи и тетради. Шагал вспоминал этот момент с тревогой и недоумением:
«Подавив шевельнувшийся страх, я спросил:
— Что это вдруг ты решила навести порядок?
И она ответила с бледной улыбкой:
— Чтобы ты потом знал, где что лежит…»
Ее тетради были не просто личными заметками, в них был заключен целый мир — детства, витебских улиц, семейных праздников и тихих субботних огней. И ее последние слова оказались связаны с этим миром:
«Мои тетради…»
День ее смерти Марк Шагал описывал как внезапную тьму, которая опустилась на его жизнь:
«2 сентября 1944 года, когда Белла покинула этот свет, разразился гром, хлынул ливень. Все покрылось тьмой».
После ее ухода художник долго не мог работать. Их жизнь и творчество были настолько переплетены, что потеря Беллы стала для него потерей опоры. Со временем память о ней вернула его в искусство — к образам влюбленных, парящих над городом, светлым женским фигурам, библейским сюжетам. Белла осталась в картинах Шагала как источник вдохновения, образ любви и как свет, который освещал его жизнь и творчество: «Долгие годы ее любовь освещала все, что я делал».
Огни, которые зажигает Белла на страницах своей книги, продолжают гореть и сегодня. Они освещают не только историю одной семьи, но и целый мир еврейской жизни — где повседневность была наполнена святостью, где любовь становилась искусством, а память превращалась в свет, который невозможно погасить.