В Центре «Зотов» (команда центра — герои проекта «РБК Визионеры») состоялась премьерная читка второго сезона «Неснятых сценариев»
Подписывайтесь на телеграм-канал «РБК Стиль»
Центр «Зотов» открыл второй сезон проекта «Неснятые сценарии» под художественным руководством Александра Горчилина. Если первый сезон был посвящен нереализованным — в силу разных причин — сценариям прошлого, то новый цикл представляет работы современных авторов, которые еще не успели получить воплощение на экране. И первым в серии стал сценарий «Это есть это», написанный самим Горчилиным, — «фантасмагорический байопик» поэта-обэриута Даниила Хармса.
«Неоткуда выйти и некуда прийти»
В 1930 году Даниил Хармс в стихотворении «Не теперь» сформулировал одну из самых точных истин своего — да и окружающего его тогда, а нас сегодня — мира:
Это есть Это.
То есть То.
Все либо то, либо не то.
и дальше пронзительное: «и нам неоткуда выйти и некуда прийти».
Парадоксы и абсурд — его стихия, и в ней поразительным образом выкристаллизовывается истина. Так и в «фантасмагорическом байопике» о Хармсе через его стихи и тексты современников проступает образ поэта, почувствовавшего саму ткань жизни, времени, литературы. Одновременно сдержанного и насмешливого, глубоко погруженного в себя и подмечающего мельчайшие детали этого мира.
Впрочем, попытки как-то описать его личность, как замечает Александр Горчилин, как будто бы обречены на провал: «Я честно пытаюсь в который раз сформулировать ответ, но не могу. Чувствую это где-то в подкорке, но облечь эти ощущения в слова кажется пошлостью».
Поэтому в сценарии и театрализованной читке «Это есть это» он идет другим путем, соединяя в одной многослойной картине реальные и вымышленные ситуации, героев произведений Хармса и городского фольклора вроде ходившей по улицам «большой Крокодилы», которая из неуклюжей карикатуры или персонажа детской книжки вдруг превращается в оскалившегося монстра, — собирательный образ и непонимающей публики, и репрессивной системы, и собственных демонов поэта.
Культурная афиша февраля: мифы о загранице, Хармс и новая «Гроза»
Действие разворачивается в 1920-е годы, когда молодой поэт Даниил Ювачев, он же Хармс, вместе со своим другом Николаем Заболоцким пытается найти свое место в литературе. Их авангардные тексты вызывают недоумение: редакции возвращают рукописи, критики называют стихи «белибердой».
«Это есть это» не байопик в прямом смысле слова, почти все персонажи реальны, события же почти все вымышлены, — рассказывает Александр Горчилин. — История продиктована моим ощущением этих поэтов. Что-то в сценарии родилось из стихов и рассказов, что-то из воспоминаний, что-то из реальных исторических событий».
Так, пролог разыгран в стилистике немого кино и построен на одном из любимых сюжетов самого писателя — его абсурдистской «автобиографии». Хармс любил рассказывать о собственном рождении как о фантастическом происшествии. Он уверял, что отец рассчитал зачатие так, чтобы ребенок родился на Новый год, однако все пошло не по плану: младенец появился на свет раньше срока, поэтому его сначала попытались «запихнуть обратно», потом поместили в инкубатор, а окончательным днем рождения объявили 1 января.
Хаармс, Чармс, Хормс
Хармс родился в 1905 году в Петербурге. Его отец, Иван Ювачев, в молодости состоял в организации «Народная воля» и участвовал в подготовке покушения на Александра III, за что был арестован и провел несколько лет в заключении и ссылке. Позднее он отошел от революционной деятельности, стал автором религиозных книг и членом-корреспондентом физической обсерватории Академии наук. Мать будущего писателя Надежда Колюбакина происходила из дворянской семьи и занималась благотворительностью — помогала бывшим каторжникам и ссыльным.
Хармс учился в немецкой школе «Петришуле», где, однако, не отличался успеваемостью, с регулярностью хватая двойки по русскому, немецкому, французскому и истории (при том что к тому моменту получил солидное домашнее образование — и мать всегда отмечала его любознательность и острый ум).
С ранних лет Хармс был эпатажен. Одноклассники вспоминали, что он мог принести на урок валторну и играть на ней во время занятий. А дома подолгу разговаривал с воображаемой «муттерхен», «мамочкой», которая «жила» под лестницей. Одевался он под стать — в коричневый в крапинку пиджак, брюки до колен, гольфы и огромные ботинки. В читке брусникинец Василий Михайлов предстает в версии этого костюма — мешковатом черном пиджаке и гольфах разного цвета — черном на одной ноге и белом на другой.
В 1920 году Хармс перешел во 2-ю Единую трудовую школу в Детском (бывшем Царском) селе, где впервые стал подписывать свои тексты псевдонимом Хармс, причем постоянно менял его написание: Хаармс, Чармс, Хормс. Исследователи предполагают, что имя могло происходить либо от французского charm — «обаяние», либо от английского harm — «вред». Сам поэт, вероятно, наделял его и более сложным, почти мистическим смыслом. Во взрослые годы обаяние и неординарность Хармса были весьма привлекательными для женщин — некий собирательный образ его возлюбленных в читке воплощает молодая актриса, выпускница ГИТИСа Муся Домажор, героиню которой Хармс весьма элегантно и вместе с тем чувственно учит ездить на велосипеде.
Поэзия классового врага
В середине 1920-х Хармс оказался в центре ленинградского литературного авангарда. Он посещал собрания Всероссийского союза поэтов (ВСО), участвовал в поэтических вечерах, постепенно формируя круг единомышленников. Вместе с Александром Введенским, Яковом Друскиным, Леонидом Липавским и другими молодыми авторами он вошел в группу, которую позже стали называть чинарями. Осенью 1927 года этот круг стал частью объединения ОБЭРИУ — Объединения реального искусства, к которому присоединились Николай Заболоцкий, Игорь Бахтерев, Дойвбер Левин и другие.
ОБЭРИУ было одним из последних крупных авангардных объединений в советской литературе. Его участники выступали против привычной логики повествования и стремились освободить художественный текст от прямой связи с бытовой реальностью. В их произведениях нарушались причинно-следственные связи, предметы могли вести себя непредсказуемо, а обычные ситуации превращались в парадоксальные.
Публичные выступления обэриутов нередко превращались в театральные перформансы. Они сопровождались чтением стихов, абсурдистскими диалогами, музыкальными номерами и неожиданными театрализованными сценами. Публика недоумевала, а критика обвиняла авторов в формализме и антисоветской эстетике.
Вход через кухню: кто такие обэриуты и как выглядит посвященный им музей
«Они ненавидят борьбу, которую ведет пролетариат, — сообщалось в заметке газеты ЛГУ «Студенческая правда» 1 апреля 1930 года. — Их уход от жизни, их бессмысленная поэзия, их заумное жонглерство — это протест против диктатуры пролетариата. Поэзия их поэтому контрреволюционна. Это поэзия чуждых нам людей, поэзия классового врага».
В начале 1930-х годов Хармс, как и многие его коллеги, оказался практически лишен возможности публиковаться.
Этому в проекте Александра Горчилина вторят первые сцены, где Хармс показывает издателю (Тимофей Трибунцев) свои стихи. «Вот все вам, молодым, хочется как-то извернуться, все постройнее сделать, понепонятнее, все удивить кого-то пытаетесь, да? Вот был поэт Тютчев, да что Тютчев — Фет!» — дидактически замечает издатель.
Погруженный в себя, немного даже угрюмый, Хармс выслушивает «старшего товарища» скептически, явно не разделяя его мнения. И у него на то были основания — которые отнюдь не сводились к дерзости молодого поэта, ниспровергающего основы старого мира.
Краткий гид по современной поэзии: имена, книги, курсы
Его формотворчество укоренено в классической литературе, которую Хармс прекрасно знал и отсылками к которой изобилуют его тексты. Уже в ранних записных книжках писателя середины 1920-х годов множество библиографических заметок о книгах Пушкина, Достоевского, Лескова, Чехова. Он наизусть выучил целые списки стихотворений и своих современников — Блока, Гумилева, Сологуба, Ахматовой, Маяковского, Есенина. Это глубокое понимание литературного слова отмечал в Хармсе Самуил Маршак, называя его человеком «с абсолютным вкусом и слухом и с какой-то — может быть, подсознательной — классической основой».
Именно Маршак (также в исполнении Тимофея Трибунцева) сыграл решающую роль в судьбе Хармса, пригласив его сотрудничать с детскими журналами «Еж» и «Чиж» — не без внутреннего сопротивления поэта, не скрывавшего своей нелюбви к детям, но вынужденного согласиться, чтобы выжить. Как и его друг Николай Заболоцкий (Федор Бычков) — в читке он предстает в не менее экстравагантном образе, с голубыми волосами.
По иронии судьбы, многие хармсовские стихи и рассказы, построенные на игре, ритме и неожиданной логике, стали классикой детской литературы. При жизни Хармс увидел опубликованными только два своих «взрослых» стихотворения — в двух сборниках Союза поэтов, в 1926 и 1927 годах.
Все эти даже не факты, а линии биографии Даниила Хармса в сценарии разворачиваются в сюрреалистическом мире, населенном персонажами из его стихов и прозы: здесь на фоне музыки в живом исполнении Андрея Полякова, Дмитрия Меженина и Дмитрия Жука и авторских ремарок, зачитываемых самим Горчилиным, на равных появляются и Старуха, и таракан, и милиционеры, и Макар Свирепый (этим псевдонимом подписывался Николай Олейников), с которым Хармс и Заболоцкий играют в города. Незримым героем становится и Ленинград: «В этом городе все поэты», — меланхолично замечает Хармс.
«Кино», вино и «Балтийский флот»: каким получился Музей Георгия Гурьянова
Завершается все сценой, где Маршак на встрече детей с писателями предлагает им аплодисментами поприветствовать Даниила Хармса, а тот, выйдя на сцену, с искаженным какой-то внутренней конвульсией лицом, извлекает из себя красный клоунский мячик, а потом долго, неподвижно смотрит в зал.
За кадром этой истории остались арест Хармса в 1931 году и последующая за этим ссылка в Курск, возвращение в Ленинград, жизнь впроголодь в 1937–1938 годы из-за травли в Детгизе, где его прекратили печатать, пребывание в психиатрической лечебнице и, наконец, смерть в тюремной больнице при «Крестах» в блокадном Ленинграде в 1942 году.
Александр Горчилин видит «Это есть это» как многосерийную кинокартину о Хармсе — подчеркивая, что это именно фильм, а не сериал. Возможно, другие эпизоды биографии писателя войдут в задуманные серии.
Мир Хармса, который обретает форму в этом еще не снятом сценарии, оказывается удивительно современным — и даже не потому, что события настоящего порой кажутся сюрреалистическим спектаклем, а потому, что самоощущение художника во все времена складывается из того же противоречия между внутренней логикой творчества и реальностью, которая ей сопротивляется.
Александр Горчилин, художественный руководитель проекта «Неснятые сценарии» в Центре «Зотов»
«Я пошел на сценарный интенсив к Юлиане Кошкиной, за восемь занятий мы должны были написать пилотную серию сериала. На первом занятии нужно было рассказать, кто про что будет писать, у меня в планах было писать семейную сагу про своего отца. И только я начал презентовать эту идею — я посмотрел на диван и увидел на нем сборник детских рассказов Хармса, Олейникова и прочих, и в одну секунду, как в мультфильме «Рататуй», когда ресторанный критик пробует блюдо и перед ним проносится вся жизнь, я увидел будущий сценарий.
Эта история представилась мне не байопиком про Хармса, а стала историей обо мне. Я тогда готовил детский спектакль «Никак не называется, или Бим в поисках Бо» в Центре «Зотов», а до этого как режиссер делал «Федорино горе» в Переделкино. Если оглянуться на мое прошлое, то наверное это может показаться странным, что сейчас я занимаюсь детскими постановками (которые, конечно, приносят мне много удовольствия), но, как мы понимаем, это такая вынужденная мера. Хармс, как мне кажется, не имел амбиций прославиться как детский поэт, но в силу обстоятельств его карьера случилась благодаря журналам «Чиж» и «Еж» под руководством Самуила Маршака».
Александр Горчилин — о неснятых сценариях и сложных периодах