Уходящий поезд «Тбилиси – Москва» набирал скорость, растворяя вдали очертания перрона и лица провожающих. Из окна купе народный артист Николай Крючков внезапно стал свидетелем шокирующей сцены: на платформе мощный удар кулака обрушился на женщину. Не раздумывая ни секунды, шестидесятилетний мужчина, забыв о возрасте и опасности, рванулся в тамбур.
Ветер хлестал в лицо, состав мчался вперёд, но Крючков, вцепившись в поручень, был готов прыгнуть на бетон. В тот момент его не волновала ни скорость, ни возможная гибель. Единственное, что остановило его от безрассудного поступка, был отчаянный крик жены Лидии из-за спины:
«Я прыгну за тобой! Слышишь? За тобой прыгну!»
Эта решимость в её голосе мгновенно вернула его к реальности. Сквозь стиснутые зубы он прохрипел в сторону удаляющегося перрона: «Сволочь, гад…» и, с трудом подавляя ярость, медленно вернулся в вагон. Этот эпизод — лишь один из многих в невероятной биографии человека, чья жизнь была полна драматических поворотов, испытаний и безграничной любви.
Трудное детство и рождение вопреки
На вопросы коллег, не ушибся ли он во время очередного рискованного трюка, Николай Афанасьевич неизменно отвечал с улыбкой: «Да что со мной будет? Я же в погребе родился!» Многие считали это шуткой, но в этих словах не было ни грамма выдумки. Его мать, Олимпиада Федоровна, работавшая ткачихой на знаменитой «Трехгорной мануфактуре», за семь месяцев до срока спустилась в погреб за квашеной капустой. Оступившись, она подвернула ногу и не смогла выбраться. Именно там, среди бочек с соленьями, на свет появился её сын.
Мальчик родился настолько слабым, что смог держать голову лишь к году. Вдобавок врачи обнаружили искривление шеи — последствие тяжёлой родовой травмы. Спустя много лет, уже будучи прославленным артистом, Крючков попытался исправить «кособокость». Медики лишь развели руками, утверждая, что бессильны, и посоветовали спорт. Артист прислушался: ежедневные занятия на турниках и упорные тренировки помогли ему закачать мышцы и выпрямить шею.
Едва семья успела выходить болезненного сына, как грянула Гражданская война. Отец, вернувшийся с Первой мировой войны израненным, устроился грузчиком на «Трехгорку», где трудилась его жена. Он таскал полуторацентнеровые тюки, но вскоре слёг от туберкулёза — сказались окопные холода и складская пыль. Олимпиада Федоровна приняла решение, которое казалось единственным спасением, но обернулось страшной трагедией: она отправила мужа и двоих сыновей, Николая и Петра, в деревню под Тулу, надеясь на чистый воздух. Сама же осталась в Москве, чтобы зарабатывать.
Однако вместо исцеления отец с сыновьями оказались в эпицентре тифозной эпидемии. Ослабленный болезнью, отец скончался за считанные дни. Мальчишки, тоже заразившиеся тифом, остались в избе совершенно одни. Соседи, сами едва выживавшие, пытались им хоть как-то помочь. Получив страшную весть, Олимпиада Федоровна бросила всё и, преодолевая немыслимые трудности, прорвалась к детям. То, что она увидела, могло бы свести с ума любую мать: Николай посинел, бредил и едва дышал, а его младший брат Петя, обессиленный болезнью, плакал от отчаяния в углу. Тифозных не пускали в поезда, и мать на коленях умоляла проводников. Помощь пришла от начальника военного эшелона, который сжалился и разрешил погрузиться с детьми в товарный вагон, предназначенный для перевозки лошадей.
Дорога домой стала новым мучительным испытанием. На остановке в Серпухове мать с Петром побежали за кипятком, оставив полуживому Коле мешочек с единственным семейным сокровищем — отрубями и горбушкой хлеба. Мальчик лежал без сил, когда почувствовал чужую руку под головой. С трудом разлепив глаза, он увидел небритого мужчину, прошипевшего: «Молчи, щенок, убью». Мародёр выхватил драгоценный кусок хлеба и исчез. Вернувшаяся мать нашла сына в слезах. Тот самый командир, что пустил их в вагон, не стал церемониться: поднял красноармейцев, мародёра нашли, обыскали, изъяли украденное и куда-то увели. Вскоре прозвучали выстрелы. «Не знаю, расстреляли его или просто припугнули, но для меня тот военный начальник стал примером настоящего мужчины», — вспоминал Николай Афанасьевич много лет спустя, рассказывая о своём детстве.
Коля выжил, хотя в Москве, где тоже бушевал тиф, он заболел снова. Но мать, похоронившая шестерых крошечных детей и рано овдовевшая, обладала колоссальной силой духа и вытянула его во второй раз. Николай видел и ценил эту безграничную материнскую любовь. В четырнадцать лет он бросил школу и встал к станку на той же «Трехгорке», где работала его мама. Он стал гравёром-накатчиком, вырезая на металле узоры цветов и птиц для тканей, и гордился, встречая на улицах женщин в платьях с его рисунками.
От заводского станка к театральным подмосткам
На «Трехгорке» Крючкова ценили за его золотые руки и точный глаз, но сам Николай чувствовал, что его тянет прочь от гравировальных станков. Вечерами, смыв заводскую копоть, он брал в руки гармонь, пел и отбивал чечётку. Друзья, видя его «концерты», часто говорили: «Тебе, Колька, в артисты надо!» И в 1928 году, поддавшись их уговорам, он решился показаться в Театр рабочей молодежи (ТРАМ).
На прослушивание Крючков пришёл во всеоружии: гармонь через плечо, кепка набекрень и уверенная улыбка. Он рассчитывал покорить комиссию песнями. Однако, едва он переступил порог, строгие экзаменаторы потребовали: «Молодой человек, инструмент отложите». Уверенность Коли мгновенно улетучилась. Без своей гармони он почувствовал себя совершенно беспомощным, краснел и бледнел, не зная, куда деть руки. Вид парня был настолько растерянным, что комиссия сжалилась: «Ладно, берите свою гармонь. Показывайте, что приготовили».
Едва пальцы коснулись кнопок, Крючков преобразился. Он рванул меха с такой силой, что, казалось, инструмент вот-вот лопнет, и пустился в такой зажигательный пляс, что все вопросы о его профпригодности отпали сами собой. Его приняли в труппу, хотя поначалу доверяли лишь роли в массовке.
Кинофеномен: рождение звезды без школы
Судьбу бывшего гравёра решил случайный визит за кулисы кинорежиссёра Бориса Барнета. Тот искал подходящий типаж для фильма «Окраина» и сразу обратил внимание на коренастого, живого парня из массовки. Барнет не стал утруждать себя долгими читками сценария. Он привёл Крючкова в павильон, где уже была выстроена декорация сапожной мастерской, и скомандовал: «Ну, давай, Сенька, работай».
Крючков был совершенно озадачен. Кто такой Сенька? Что играть? Сценария не дали, задачи не поставили. Поразмыслив, он решил: раз Сенька, значит Сенька, а работать — значит, работать с тем, что есть. Он сел на табурет, взял инструменты и принялся чинить ботинок так, как сделал бы это в реальной жизни — сосредоточенно, прикусив губу. Режиссёр наблюдал за ним, но Николай не обращал внимания, полностью погрузившись в процесс. «Сенька!» — вдруг окликнул Барнет. «Чего тебе?» — огрызнулся Крючков, не выходя из образа занятого сапожника. «Да ты же талантище!» — восхищённо произнёс режиссёр.
Так Николай Крючков попал в большое кино. Барнет стал для него настоящим учителем, объяснившим, как существовать в кадре. Крючков не был классическим красавцем: нос картошкой, простоватое лицо, плотная фигура. Барнет учил его работать со светом, поворачивать голову так, чтобы скрывать недостатки. Но главным уроком стала естественность: Крючков не играл, он проживал кусок чужой жизни перед камерой. В фильме «У самого синего моря» он уже настолько органично смотрелся в кадре, что порой казалось, будто это не актёр, а скрытая камера подглядывает за обычным парнем, которого вот-вот накроет волной Каспия. К концу тридцатых годов в киношной среде заговорили о «феномене Крючкова». Артист без образования, без классической школы, он переигрывал профессионалов одной лишь своей органичностью. Но настоящий, всенародный успех пришёл в 1939 году, когда Иван Пырьев пригласил его в фильм «Трактористы».
Война, предательство и первый разрыв
Съёмки «Трактористов» проходили в степи, под палящим солнцем. Режиссёр Пырьев требовал от актёров полной самоотдачи. Крючков, игравший Клима Ярко, чувствовал себя на площадке как рыба в воде: он сам придумал знаменитый танец на танке, сам пел, сам управлял техникой. Там же, в степи, решилась и его личная судьба. В одной из сцен снимались студентки ГИТИСа, приехавшие на практику. Среди них была Мария Пастухова. Крючков решил произвести на девушку впечатление. Оседлав мотоцикл, он начал нарезать круги перед стайкой студенток, газовал, лихачил, пока на одном из виражей не потерял управление. Мотоцикл подпрыгнул на кочке, и «первый парень на деревне» плашмя рухнул лицом в горячий песок. Вместо испуганных вздохов раздался звонкий смех. Смеялась Мария. Крючков поднялся, отряхиваясь и сплёвывая песок, и, посмотрев на хохотушку, заявил: «Вот это я дал! Пойдёшь со мной на свидание?» Так начался их роман, который вскоре привёл их в ЗАГС.
Когда началась война, Крючков, как и тысячи других мужчин, первым делом помчался в военкомат. Он требовал отправить его на фронт, стучал кулаком по столу, доказывая, что здоровый мужчина должен воевать, а не сниматься в кино. Но военком был непреклонен: «Нет. Вы едете в эвакуацию в Алма-Ату. Ваши роли — это тоже оружие». Ему доходчиво объяснили: «Фашисты будут вас искать. Ваша фамилия в их расстрельных списках идёт сразу после фамилии Левитана».
Смирившись, он начал воевать на своём месте. Работал на износ, снимаясь одновременно в четырёх картинах. В холодных павильонах алма-атинской студии он месяцами жил на хлебе и чае, спал по два-три часа в сутки. Организм однажды не выдержал: прямо в кадре, на съёмках «Парня из нашего города», Крючков потерял сознание от истощения. Врачи уложили его в больницу, но через два дня койка опустела — пациент сбежал обратно на съёмочную площадку. Он ненавидел фальшь и не умел щадить себя. В фильме о защитниках Брестской крепости его герой должен был бежать в атаку по битому кирпичу. Режиссёр, глядя на острые осколки, предложил: «Николай Афанасьевич, наденьте сапоги, мы снимем крупный план, ног видно не будет». Крючков отрезал: «Давайте без липы!» Он побежал босиком. К последнему дублю камни под его ногами были залиты не киношной, а настоящей кровью.
Пока Крючков совершал трудовые подвиги, его семейная жизнь стремительно рушилась. Мария Пастухова изнывала от одиночества, а ещё до неё доходили слухи о многочисленных романах мужа. Она долго терпела, но в 1945 году, узнав об очередном увлечении супруга на съёмках, подала на развод. Их брак, в котором родился сын Борис, распался, не выдержав испытаний войной и расстоянием.
Горький опыт и одиночество на пике славы
Разлучницей, а заодно и новой большой любовью Крючкова, стала актриса Алла Парфаньяк. Они встретились на съёмках легендарного «Небесного тихохода». Алла была полной противоположностью Крючкова: изящная красавица, «аристократка» советского экрана, в то время как он был воплощением простого, народного героя. Они поженились, и у них родился сын, которого назвали в честь отца — Николаем.
Но этот брак не принёс ожидаемого семейного счастья. С Аллой роли поменялись: теперь уже Крючков, прежде дававший поводы для ревности, сам изводил жену своими подозрениями. Парфаньяк была окружена вниманием, за ней ухаживали известные артисты, и Николай Афанасьевич сердцем чувствовал, что у неё случаются интрижки. Кульминация наступила, когда Крючков вернулся домой раньше времени и застал жену в объятиях знаменитого певца и актёра Марка Бернеса. Он не стал устраивать сцен, не дрался. Просто прошёл в комнату, взял свой единственный концертный костюм и навсегда покинул собственную квартиру. Эту квартиру, а также свою машину, полученную в благодарность от политруков за съёмки в военные годы, он оставил сыну и бывшей жене. В одночасье он стал бездомным, но гордым скитальцем, начав жизнь с чистого листа в съёмных коммунальных комнатах.
Проблемы на личном фронте совпали с тяжёлым профессиональным кризисом. К концу сороковых годов типаж «рубахи-парня», который кормил Крючкова десять лет, начал уходить в прошлое. Ему было под сорок, но из-за работы на износ он выглядел старше своих лет. Режиссёры перестали видеть в нём героя-любовника. Самый болезненный удар нанёс его «крёстный отец» в кино Борис Барнет. Режиссёр сначала пригласил его на главную роль в фильм «Подвиг разведчика», но потом позвонил и сообщил, что меняет его на другого актёра — восходящую звезду Павла Кадочникова. Для Николая Афанасьевича это стало настоящим предательством, оставившим глубокую рану.
Любовь, оборванная трагедией
Просвет в этой чёрной полосе забрезжил лишь спустя четыре года одиночества. На съёмках картины «Домой» 49-летний Крючков встретил Зою Кочановскую. Она была далека от актёрской богемы — профессиональная лыжница, заслуженный мастер спорта, уже завершившая свою карьеру. На съёмочной площадке она подрабатывала ассистентом режиссёра. В ней Николай увидел ту простоту и искренность, которых ему так не хватало. Они расписались, не дожидаясь конца съёмок. Московские власти, узнав, что народный артист женился, но всё ещё ютится по чужим углам, наконец выделили ему собственное жильё — «однушку». Правда, жить там было невозможно — полы прогнили, мебели не было, сквозняк гулял даже при закрытых окнах. «Сделаем ремонт и будем там жить!» — гордо заявил Николай Афанасьевич своей молодой жене.
Но Зоя так и не переступила порога этой квартиры. В последний день съёмок фильма «Домой» случилась страшная трагедия. Они возвращались в город на «газике», когда Зоя попросила притормозить у магазина: ей вдруг захотелось купить красную губную помаду. Николай остался ждать в машине. Зоя, купив злосчастный тюбик, побежала обратно через дорогу. Прямо на глазах у мужа её сбил военный «студебекер». Она ушла из жизни на руках у Николая Афанасьевича. Их счастье продлилось всего три месяца, оставив после себя лишь горькие воспоминания и невыносимую боль.
Спасительная гавань: обретение истинного счастья
После похорон Крючков почернел от горя. Он впал в такую глубокую депрессию, что друзья, глядя на него, говорили: «Коля не жилец». Он заперся в своей мрачной квартире на первом этаже, где так и не был сделан ремонт, и перестал общаться со всеми. Однажды, после съёмок, его подвозили домой военные офицеры. Увидев, в какой «конуре» живёт любимец всей страны, они возмутились: «Мы завтра же пойдём к министру обороны! Так жить нельзя!» Крючков устало махнул рукой: «Не надо. Зачем? Видите окно? Удобно же: к нему подгонят катафалк, и дверь отворять не надо будет. Душа у меня, ребята, надорвана».
В таком состоянии — больного, надломленного, потерявшего интерес к жизни — его и встретила Лидия. Это произошло в Каневе, на съёмках фильма «Капроновые сети». Крючков приехал туда простуженным и несколько дней не выходил из гостиничного номера. Лидия работала помощницей режиссёра по работе с актёрским составом. Каждое утро она приоткрывала дверь номера Крючкова, чтобы узнать о его самочувствии.
На четвёртый день она увидела его в коридоре. Николай Афанасьевич стоял у окна, скрестив руки за спиной, и отрешённо смотрел на улицу. Лидия решила его подбодрить. Она на цыпочках подошла сзади и вложила в его сложенные ладони две груши. Крючков резко, даже враждебно, повернулся к ней. Не сказав ни слова, он лишь бросил на девушку такой тяжёлый взгляд, что та от страха отшатнулась и со всех ног бросилась на первый этаж. Их новая встреча произошла на следующее утро в буфете. Лидия завтракала поодаль, наблюдая, как режиссёр картины Леван Шенгелия безуспешно пытается накормить кашей своего маленького сына. Мать мальчика лежала в больнице, и ребёнок капризничал. Лидия подошла, взяла тарелку и со сказками да прибаутками спокойно накормила малыша. Перехватив пристальный взгляд Крючкова, она собралась уходить, но он окликнул: «Лида! Присоединитесь ко мне?»
Она попыталась отказаться, сославшись на дела, но он настоял: «Хотя бы на минутку». Стоило ей присесть на краешек стула, как Крючков начал засыпать её вопросами, словно следователь: где живёт, какое образование, кто родители, есть ли жених. Лидия спросила напрямую: «Зачем вы обо всём этом расспрашиваете?» Крючков помолчал несколько секунд, прожигая её своим взглядом, а потом ответил: «Мне кажется, в твоей жизни не все в порядке… Как и в моей… Предлагаю держаться вместе».
Знакомые и друзья Крючкова потом не раз говорили Лидии: «Тебя ему сам Бог послал. Без тебя он от силы года полтора бы прожил». Рядом с ней он расцвёл, и на его лице наконец снова появилась улыбка. Они расписались уже через несколько недель после того разговора в гостиничном буфете. Скептики, предрекавшие этому браку скорый крах из-за двадцатилетней разницы в возрасте и тяжёлого характера звезды, просчитались. Лидия быстро навела порядок в его жизни.
Крючков выпивал, но не от распущенности, а от отчаяния и дорожной тоски — это была «вагонная» привычка, чтобы быстрее уснуть под стук колёс. С появлением Лидии эта традиция исчезла сама собой. Однажды, спустя пять лет брака, она достала к ужину графинчик с водкой, но Николай Афанасьевич отодвинул его: «Не надо. Я свою норму в жизни уже выпил». И больше к алкоголю никогда не прикасался.
Куда страшнее была его битва с табаком. Крючков закурил ещё в детстве, когда вылечился от тифа, и смолил «Беломор» пачку за пачкой. Лидия годами умоляла его бросить, но он говорил: «Да не смогу я бросить! Я с сигаретой в зубах родился!» А однажды, когда она принесла из магазина блок любимых папирос мужа, он посмотрел на них и вдруг сказал: «Зря купила. Я бросаю». У Крючкова началась жесточайшая ломка: он не мог ни есть, ни спать, руки дрожали и по привычке тянулись к столу в поисках пачки. Лидия испугалась не на шутку: «Коля, поехали в клинику, врачи помогут, сделают какой-нибудь укол!» Крючков, сжав зубы, прорычал: «Что это за мужчина, у которого нет силы воли? Сам справлюсь!» И он справился.
Деньги для Николая Крючкова не значили ровным счётом ничего, если их нельзя было на кого-то потратить. На себя он не тратил ни копейки, зато Лидию задаривал с купеческим размахом. Из поездки в Германию он привёз чемодан, набитый женским нижним бельём. Лидия ругалась: «Николай Афанасьевич, остановись! У меня шкафы ломятся, давай лучше на дачу откладывать!» Вроде бы он и начал откладывать, но его хватило ненадолго. Вскоре он уже принёс домой очередное кольцо с бриллиантом, а потом ещё и золотой браслет. Крючков вообще был очень щедрым человеком. Однажды он ушёл из дома с тяжёлыми золотыми часами, а вернулся с простенькими, на дешёвом кожаном ремешке. «Смотри, мать! Махнул не глядя! — весело сообщил он остолбеневшей жене. — Разговорился с парнем, тот сказал, что такие часы — мечта всей его жизни. Ну я и предложил поменяться. Видела бы ты, какое у него было лицо!»
Нежность сурового героя: отец и дедушка
Взамен той тесной «однушки» семье выдали просторную квартиру на Сивцевом Вражке, когда у них родилась дочь Эльвира. Крючков, уже вырастивший двоих сыновей, в дочке души не чаял, но и воспитывал её в своей манере — с юмором и без сюсюканья. Эля отца обожала, но унаследовала его упрямый характер. Когда семья отдыхала в Судаке, Крючков собрался идти на рыбалку. Дочка просилась с ним, но отец был непреклонен: «На лодку детей не пускают, опасно».
Ночью хитрая Эля привязала нитку к пальцу спящего отца, а второй конец намотала себе на руку — чтобы не пропустить момент, когда он встанет. Но Крючков встал аккуратно, увидел нитку, снял её и ушёл. Проснувшись и обнаружив «побег», Эля быстро оделась и помчалась на пирс. Лидия, увидев утром пустую кровать, чуть с ума не сошла от ужаса, побежала к морю и нашла дочь на краю причала — та сидела, болтала ногами и ждала папу. По дороге домой мать пообещала: «Вот сейчас придём, позавтракаешь, а потом я тебя отшлёпаю и в угол поставлю!» Дома Эля села за стол, чинно сложила ручки, а потом вдруг сползла со стула и с тяжёлым вздохом сказала: «Мам, отшлёпай сейчас, до завтрака. А то папа вернётся и наказывать не разрешит». Когда жена рассказала Крючкову эту историю, он хохотал до слёз.
Здоровье, подорванное годами работы на износ, начало сдавать. У Крючкова открылась язва, мучил ревматизм. Лидия уволилась с работы, встала к плите и превратилась в личного диетолога и сиделку. Паровые котлетки, супы, травы, распорядок дня, расписанный по минутам — она выхаживала его всеми силами. И случилось чудо: боли отступили. Он прожил благодаря её заботе ещё много счастливых лет.
Когда родилась внучка Катя, Крючков, сыгравший десятки суровых командиров и несгибаемых рабочих, превратился в самого мягкого человека на свете. Он мог часами наблюдать, как маленькая Катя, едва научившаяся ходить, добиралась до его журнального столика и начинала с остервенением мешать ложкой сахар в его чае. Звон стоял на всю комнату, внучка заливалась заливистым хохотом, а народный артист сидел и с тревогой говорил жене: «И долго это будет продолжаться? Если стакан разобьётся — она же порежется. Заберите у неё «игрушку»». На резонное предложение Лидии забрать ложку самому, он испуганно замахал руками: «Не могу. Она же расстроится!»
Ради внучки он нарушал даже собственные неписаные правила. Терпеть не мог ходить в магазины, но однажды, услышав, как Лидия отказала Кате в покупке плюшевого тигра — мол, и так пылесборников полно, — молча уставился в книгу, будто бы ничего не слышал. А на следующий день Крючков вернулся домой, морщась и держась за бок. Катя бросилась к деду: «Тебе плохо?» Он прокряхтел: «Сзади что-то давит, мешает. Посмотри-ка, что там?» Девочка заглянула за спину и взвизгнула от восторга — там сидел тот самый плюшевый тигр.
Последний аккорд: «Мать, я люблю тебя»
В марте 1994 года дыхание Николая Афанасьевича стало тяжёлым, каждый шаг давался с трудом. Врачи обнаружили, что дыхательные пути перекрыты разросшимся эпителием. Операция в восемьдесят три года была слишком рискованной, поэтому решили лечить консервативными методами. Лидия каждый день приходила к нему в палату: делала массаж, кормила, следила за дыханием.
Двенадцатого апреля показалось, что болезнь отступила. Николаю Афанасьевичу стало лучше, вернулось настроение. Чтобы не скучать, Лидия предложила: «Давай споём?» И они вдвоём, в больничной палате, запели «Первым делом, первым делом самолёты…» из «Небесного тихохода». Потом перешли на озорные частушки, травили анекдоты и хохотали так, что казалось — впереди ещё целая вечность. Вечером Лидия собралась домой, пообещав прийти на следующий день в девять утра. Она поправила ему подушку, поцеловала в лоб. Крючков вдруг перехватил её руку, крепко сжал в своей и отчётливо произнёс: «Мать, я люблю тебя».
Лидия удивилась. За тридцать с лишним лет совместной жизни он доказывал любовь своими поступками и взглядом, но вслух эти слова произносил от силы пару раз. «Я тебя тоже», — ответила она и вышла, уверенная, что завтра они снова встретятся. Утром тринадцатого апреля Лидия, заскочив по дороге на рынок за свежим творогом, вошла в палату. Кровать была пуста. Первая мысль — может, на процедуры увезли? — но по взгляду зашедшей медсестры всё стало ясно. «Вы ещё не знаете? Вам же должны были позвонить…» — сказала медсестра. В голове Лидии крутилась только одна мысль: если бы знала, что вчерашний вечер — последний, не частушки бы пела, а молитвы читала.
Сейчас, спустя годы, семья Николая Афанасьевича уверена — он всё ещё рядом. Правнучка Анфиса, которая родилась уже после его ухода, маленькой часто пугала взрослых, обнимая пустоту. На вопрос «Ты чего?» отвечала: «Обнимаю деда Колю. Вот же он стоит!» Перед сном Лидия Николаевна берёт в руки портрет мужа и рассказывает ему, как прошёл её день. А в новогоднюю ночь по старой традиции накрывает стол, ставит бокал шампанского перед тем же портретом мужа и чокается с ним под бой курантов.
Что вы думаете о судьбе Николая Крючкова — справедливо ли сложилась его жизнь, полная таких испытаний и побед? Поделитесь мнением в комментариях.