— Тебе что, жалко ведра огурцов для мамы? — возмутился муж, разводя руками так широко, будто хотел обнять весь наш шестисоточный участок. — Они же прут как ненормальные! Куда нам столько? Солить уже некуда!
Я стояла посреди грядки с чесноком, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Перчатки были в земле, на правой штанине джинсов зеленело пятно от травы, а поясница ныла так привычно и тягуче, что я уже перестала замечать эту боль. Июльское солнце жарило макушку даже через панаму.
— Паш, отойди с солнца, напечет, — тихо сказала я, опираясь на черенок лопаты.
— Нет, ты мне ответь! — не унимался он. Вид у мужа был курортный: чистые шорты, белая футболка, в руке — запотевшая банка пива. Он только что встал с гамака. — Мать позвонила, попросила огурчиков свежих, на салат. И, может, баночку малосольных, если есть. А ты лицо такое сделала, будто я у тебя почку попросил. Жалко, да? Для родного человека?
Внутри у меня что-то щёлкнуло. Не громко, без взрыва. Просто тихонько звякнула пружина, которая держала моё терпение последние лет десять.
Я посмотрела на парник. Поликарбонат мутно блестел на солнце. Внутри там сейчас плюс сорок, влажность, как в бане, и колючие плети, которые царапают руки до красных полос, даже через одежду. Чтобы эти огурцы «перли как ненормальные», я в мае таскала туда навоз, в июне бегала с ведрами теплой воды, потому что водопровод на даче ещё не включили, а по вечерам после работы, вместо того чтобы смотреть сериалы, я пасынковала, подвязывала и рыхлила.
Свекровь, Тамара Игоревна, на даче была один раз за сезон. В мае. Приехала в шляпке, прошлась по дорожкам, сказала, что укроп я посадила не по фен-шую, и уехала, потому что «от комаров давление скачет».
— Мне не жалко, — сказала я медленно. — Огурцов не жалко.
— Ну вот! — обрадовался Паша. — Я сейчас пакет возьму, наберу...
— Стоп, — я перехватила лопату поудобнее. — Мне труда своего жалко. Понимаешь? Моего времени. Моей спины.
— Ой, ну началось, — он закатил глаза. — Героиня капиталистического труда. «Я пахала, я устала». Лен, это просто овощи. Они из земли растут. Сами.
— Сами, говоришь?
Я выдохнула. Вытащила лопату из земли. Тяжёлую, с налипшим на лезвие суглинком. И молча протянула её мужу.
— На.
— Что? — он опешил, банка с пивом в его руке дрогнула.
— Бери лопату.
— Зачем?
— Чеснок докопать надо. Тут полгрядки осталось. А я пока пойду в парник, наберу твоей маме огурцов. Самых лучших, с пупырышками, маленьких. И малосольные достану из погреба.
Паша скривился.
— Лен, ну ты чего? Я же в белом. И вообще, у меня выходной. Я всю неделю в офисе сидел, имею право расслабиться?
— А я, по твоему, в офисе не сидела? — я говорила очень спокойно, и это пугало его больше, чем крик. — Я, Паша, тоже работаю пять дней в неделю. И зарплата у меня, кстати, такая же, как у тебя. Только почему-то мой «выходной» выглядит как вторая смена агрономом, поваром и уборщицей.
Я шагнула к нему, вкладывая черенок в его свободную руку.
— Держи. Сделка простая. Ты докапываешь чеснок — это минут сорок, если не перекуривать. Потом относишь ботву в компост. А я собираю гостинец маме. Бартер. Честный обмен трудозатратами.
Муж посмотрел на лопату, как на ядовитую змею. Потом на меня. В его глазах читалась борьба: желание сохранить лицо боролось с ленью и страхом испачкать белую футболку.
— Ты издеваешься? — спросил он обиженно. — Мать просто попросила огурцов! Это же по-человечески! А ты мне условия ставишь? Раньше ты такой мелочной не была.
— Раньше я молчала и тащила. А теперь спина кончилась. Ну так что? Копаешь?
Он простоял ещё секунд десять. Потом сунул мне лопату обратно, резко, чуть не задев мне ногу.
— Да подавись ты своим чесноком! — выплюнул он. — И огурцами своими подавись. Сама жрать будешь, пока не лопнешь. Я маме в магазине куплю. Узбекские, они даже вкуснее. Без этой твоей... жертвенности.
Он развернулся и пошёл к дому, демонстративно громко топая шлепками. Через минуту хлопнула дверь веранды.
Я осталась стоять посреди огорода. Солнце припекало, где-то стрекотал кузнечик. Было тихо. И на душе вдруг стало так пусто и звонко, как в пустом ведре.
Обидно? Да. Но ещё было чувство странного облегчения. Я впервые не побежала с пакетиком собирать «корнишончики», выбирая самые ровные, чтобы Тамара Игоревна не сказала, что они «крючковатые, наверное, поливала плохо».
Я докопала чеснок. Разложила его сушиться под навесом. Потом зашла в парник. Там было душно, пахло пряной огуречной зеленью. Огурцы действительно переросли — висели тяжелые, тёмно-зеленые «кабанята». Я собрала два ведра.
Вечером на кухне царило ледяное молчание. Паша сидел в телефоне, демонстративно жуя бутерброд с колбасой. Я резала салат.
— Я завтра в город поеду, — бросил он, не глядя на меня. — К маме заеду. Куплю ей овощей на рынке.
— Хорошо, — кивнула я. — Купи. Деньги с общего счёта возьми, я не против.
Он зыркнул на меня исподлобья, ожидая скандала из-за денег. Но я правда была не против.
— Килограмм огурцов сейчас стоит рублей сто пятьдесят, — сказала я, наливая масло в миску. — Хорошие дачные с грядки за двести. Твоей маме нужно килограмма три, наверное? Ну и помидоров, зелени. Выйдет тысяча-полторы.
— И что? — насторожился он.
— Ничего. Это честная цена. Я сегодня прикинула... Навоз весной — пять тысяч машина. Пленка, удобрения, семена. Бензин, чтобы сюда доехать. А главное — моё время. Если перевести мои часы работы на грядках в деньги по моей ставке бухгалтера... Паш, этот огурец золотой получится. Рублей по пятьсот за штуку. Так что на рынке дешевле. Выгоднее.
Муж отложил телефон. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел. В его взгляде уже не было той снисходительной обиды, появилась какая-то растерянность. Математику он понимал хорошо.
— Лен, ну ты сравнила... Это же своё. Без нитратов.
— Своё — это когда мы вместе делаем. А когда я одна корячусь, а потом ещё и виновата остаюсь, что «пожалела», — это не своё. Это моё. И распоряжаться этим буду я.
В воскресенье он уехал к маме с утра. Вернулся к вечеру, притихший. Я в это время закатывала банки — те самые, с переросшими огурцами, в горчичной заливке. На кухне было жарко, пахло уксусом и укропом.
Паша зашёл, поставил пакеты с продуктами на стол. Достал оттуда контейнер.
— Мама котлет передала. Сказала, тебе некогда готовить, раз ты... ну, в огороде.
Я усмехнулась. Тамара Игоревна не могла не уколоть, даже через котлеты. Но это уже не задевало.
— Спасибо, — сказала я. — Поужинаем?
— Лен... — он помялся, стоя у раковины. — Я там на рынке был. Цены, конечно... Офигеть можно. Бабки за пучок укропа полтинник просят.
— Рынок, — пожала я плечами.
— Я купил ей огурцов. И помидоров ящик. Но они, знаешь... пластмассовые какие-то. На вид красивые, а запаха нет.
Он подошёл ко мне, взял со стола маленький огурец, который я не успела запихнуть в банку. Хрустнул. По кухне сразу поплыл тот самый аромат — лета, свежести и грядки.
— Вкусно, — сказал он виновато. — Слушай, а чеснок ты весь выкопала?
— Весь.
— Тяжело было?
Я посмотрела на свои руки. Маникюр, который я делала в четверг, можно было считать испорченным при исполнении. На правом запястье красовалась царапина.
— Нормально, Паш. Как обычно.
Он помолчал, дожёвывая огурец.
— В следующие выходные картошку надо окучивать? Или что там с ней делают?
— Копать раннюю можно. И траву косить между рядами.
— Давай я покошу, — быстро сказал он. — И копать помогу. Только ты это... маме банку выдели? Тех, хрустящих. Она магазинные есть не будет, я знаю. Выкинет и скажет, что я отравитель.
Я закрутила крышку на последней банке. Перевернула её, поставила на полотенце. Горячее стекло грело ладони.
Это не была полная победа. Он не стал вдруг фанатом огородничества, и свекровь не перестала считать меня обязанной. Но что-то изменилось в воздухе нашей кухни. Граница была проведена. Не мелом, а лопатой.
— Выделю, — сказала я. — Одну банку. Но отвезёшь сам. И скажешь, что это от нас обоих.
— Почему от обоих? Ты же делала.
— Потому что если ты в следующие выходные возьмешься за лопату по-настоящему, то урожай станет общим. А пока — это аванс.
Паша вздохнул, но как-то легко, без раздражения. Подошёл, обнял меня со спины, уткнувшись носом в плечо.
— Понял я, понял. Аванс так аванс. Пошли есть и чай пить, агроном.
Мы сели есть мамины котлеты. Они были вкусные, врать не буду. Но свой огурец, который Паша доедал вприкуску, хрустел всё-таки громче. И мне показалось, что в этом хрусте впервые за долгое время звучало уважение.