В архивах Новой Англии есть немало документов, написанных рукой людей суровых и бережливых на слова. Эти бумаги обычно лишены изящной словесности; в них чувствуется холодная деловитость пуританского века. Тем сильнее поражает то обстоятельство, что среди подобных бумаг иногда встречаются строки, в которых проступает тревога — не богословская, а почти животная, будто сама земля под ногами пишущего начала колебаться. Один из таких документов датирован 25 февраля 1692 года и хранится в собрании Массачусетского исторического общества. Это короткая записка, сделанная сельским клерком Эзекиелем Хэтчем. Он сообщает:
«В доме пастора Пэрриса девицы снова впали в сильное смятение, крича о невидимых духах. Призывали имя Господне, но крики не утихали».
На первый взгляд — частный эпизод, незначительное сельское происшествие. Однако именно из подобных заметок и выросло одно из самых странных судебных предприятий колониальной Америки — процесс над салемскими ведьмами.
Старый-добрый Салем
Чтобы понять события 1692 года, необходимо представить себе Салем конца XVII столетия — поселение суровое, бедное и неприветливое. Оно лежало в нескольких милях от торгового Салем-тауна, но по духу отличалось от него столь же сильно, как монастырь отличается от ярмарки. Здесь жили в основном фермеры — потомки первых пуританских переселенцев. Их мир был тесен: несколько десятков домов, деревянная церковь, кладбище, скрипучая мельница у ручья. Вокруг — леса, которые в зимнее время казались бесконечными.
Надо понимать, что для пуританина XVII века мир казался совсем другим. Он представлялся ареной непрерывной борьбы между силами Божьими и дьявольскими. Сатана, согласно проповедям, не скрывался где-то в отдалённых безднах, а действовал здесь же — в лесу, в соседнем доме, а порой и в собственной семье. Проповеди пасторов того времени изобилуют подобными предупреждениями. В трактате 1684 года «The Invisible World Unmasked» богослов Натаниэль Уоррен писал:
«Дьявол действует в Новом Свете с особенной дерзостью, ибо здесь, в пустынных местах, он надеется обратить избранный народ Божий в посмешище».
Этот взгляд не был красивыми словами — он воспринимался буквально.
Пастор Пэррис и его дом
Центром будущей драмы оказался дом пастора Самуэля Пэрриса, человека незаурядного и, как утверждают некоторые современники, весьма раздражительного характера. Пэррис прибыл в Салем в 1689 году. До этого он занимался торговлей на Барбадосе, где приобрёл двух рабов — мужчину по имени Джон Индиан и женщину Титубу. Оба они поселились в доме пастора и позднее сыграли роль, которую трудно назвать случайной. Дом Пэрриса стоял на возвышении у дороги, ведущей к церкви. Это было массивное строение из тёмного бруса с узкими окнами и высокой крышей. Зимой 1691–1692 годов здесь начали происходить события, которые современники описывали с явным недоумением.
Первыми странности заметили у девятилетней Бетти Пэррис, дочери пастора, и её двоюродной сестры Эбигейл Уильямс. Девочки внезапно стали впадать в припадки: они падали на пол, изгибались, кричали о «чёрных тенях», которые будто бы душили их. В дневнике врача Уильяма Григгса, лечившего детей, имеется запись от 11 января 1692 года:
«Никакая болезнь, известная мне, не объясняет их состояния. Они жалуются на уколы невидимых игл и на то, что некая женщина в сером платье сидит у их кровати».
Григгс, не найдя медицинского объяснения, произнёс слова, оказавшиеся роковыми: он предположил «влияние колдовства». С этого момента атмосфера в Салеме изменилась. Приступы у девочек участились, и к ним присоединились другие подростки: Энн Патнэм, Мэри Уолкотт, Элизабет Хаббард. Их рассказы поражали сходством. Все они говорили о «призраках», которые мучили их по ночам и требовали подписать книгу дьявола.
Особенно любопытно одно свидетельство, записанное в марте 1692 года мировым судьёй Джонатаном Корвином. Девочка Энн Патнэм утверждала:
«Чёрная женщина ведёт меня в лес, где стоит высокий человек без лица. Он велит поклониться ему».
Исследователь, знакомый с народными поверьями того времени, не может не заметить здесь влияние европейских представлений о шабашах ведьм. Однако в Салеме эта картина приобрела новый оттенок: действие переносилось в местные леса, которые колонисты считали обителью дьявольских сил.
Первые подозреваемые
К февралю 1692 года поселение уже жило в состоянии нервного возбуждения. Обычные сельские споры — из-за земли, скота или церковных сборов — стали восприниматься как проявления зла. Неудивительно, что первые обвинения пали на людей, стоявших на обочине общества. Ими оказались:
- Титуба — рабыня из дома Пэрриса;
- Сара Гуд — нищенка, часто просившая милостыню;
- Сара Осборн — пожилая женщина, судившаяся с соседями из-за наследства.
29 февраля 1692 года были выданы первые ордера на арест. Сохранился протокол допроса, проведённого судьями Корвином и Хэтторном. Он отличается странной смесью юридической строгости и почти театральной драматичности. Когда к Титубе обратились с вопросом, служит ли она дьяволу, она сперва отрицала обвинение. Однако после нескольких часов допроса её показания приняли иной характер. Согласно протоколу, Титуба заявила:
«Дьявол пришёл ко мне в образе высокого человека в тёмной одежде и велел причинять вред детям. Я видела ещё двух женщин, подписавших его книгу».
Эти слова произвели на присутствующих сильнейшее впечатление. Надо заметить, что многие историки позднее предполагали: признание было вырвано страхом или обещаниями пощады. Но в тот момент оно стало искрой, попавшей на сухую траву. Особенно поразила судей одна деталь показаний Титубы. Она утверждала, что в «книге дьявола» уже стоят тринадцать имён, хотя она смогла назвать лишь два. В протоколе от 1 марта говорится:
«Она заявила, что в Новой Англии действует великое общество ведьм, намеренное разрушить церковь Божью».
Это заявление придало делу почти политический оттенок. Если верить словам Титубы, речь шла не о колдовстве отдельных лиц, а о масштабном заговоре. Впоследствии один из жителей Салема, торговец Томас Бринтли, писал в письме своему брату в Бостон:
«Народ убеждён, что дьявол устроил здесь своё королевство».
Колдовской заговор
Весна 1692 года наступала медленно. Снег ещё лежал в лесах, но слухи распространялись быстрее, чем оттаивали дороги. Девочки продолжали обвинять новых людей. Некоторые из них падали в суде в конвульсиях, утверждая, что призрак обвиняемого душит их прямо перед судьями. Эти сцены производили сильнейшее впечатление. В зале заседаний стоял холод, окна запотевали от дыхания людей, и на фоне этого полудетские крики казались свидетельством сверхъестественного. Судьи, не имея иных доказательств, начали принимать так называемые «астральные показания» — свидетельства о том, что призрак обвиняемого был замечен рядом с жертвой. Сегодня это кажется невероятным, но тогда подобная практика имела богословское оправдание. К апрелю число обвиняемых выросло до нескольких десятков. Среди них оказались люди уважаемые: фермеры, церковные старосты и даже бывшие солдаты. Поселение Салем превратилось в место, где каждый подозревал соседа. Именно в этот момент колониальные власти решили создать специальный суд, которому предстояло рассматривать дела о колдовстве.
Но самое страшное было ещё впереди. Летом 1692 года Салем увидит виселицы на холме Галлоуз-Хилл, признания, отречения и странные смерти — события, которые спустя столетия будут казаться смесью трагедии и массового наваждения. О том, как именно начались эти суды и каким образом страх превратился в государственное правосудие, следует рассказать особо.
Суд, который поверил призракам
Когда в мае 1692 года губернатор колонии Массачусетс Уильям Фипс вернулся из военной экспедиции против французов в Акадии, он обнаружил колонию в состоянии, которое современники называли не иначе как «моральным смятением». Тюрьмы Бостона, Ипсвича и самого Салема уже были переполнены людьми, обвинёнными в колдовстве. Некоторые находились там по нескольку месяцев без официального разбирательства. Чтобы положить конец неопределённости, Фипс 27 мая 1692 года распорядился учредить специальный суд — Court of Oyer and Terminer (дословно: «суд для выслушивания и решения»). Председателем был назначен бостонский магистрат Уильям Стоутон, человек суровый, склонный к буквальному толкованию библейских предписаний.
Суд заседал преимущественно в Салеме, в здании местного собрания. Уже в первых заседаниях стало ясно: судьи готовы принять почти любое свидетельство, если оно указывает на присутствие дьявольской силы. Проповедник Бостона Коттон Мэзер, один из самых образованных людей колонии, в письме судьям от 31 мая осторожно предупреждал:
«Следует опасаться, чтобы дьявол не воспользовался образом невинных людей».
Однако судьи предпочли истолковать это предостережение весьма свободно.
Первое осуждение
Первой казнённой стала Бриджет Бишоп — женщина около шестидесяти лет, владевшая небольшой таверной на окраине Салема. Её репутация в деревне давно была неоднозначной. Соседи жаловались на шумные вечера в её доме, где, по их словам, играли в карты и пили сидр — занятия, которые пуританская мораль считала сомнительными. 2 июня 1692 года Бишоп предстала перед судом. Против неё выступили более десяти свидетелей. Один из них, фермер Джон Лоусон, утверждал:
«Когда она проходила мимо моего поля, коровы переставали давать молоко».
Другие рассказывали, что видели её призрак, который «щипал и душил» девушек-обвинительниц. Суд длился всего один день. Приговор был вынесен вечером. 10 июня Бриджет Бишоп повесили на холме, который с тех пор известен как Виселичная гора.
Однако эта казнь не успокоила Салем — напротив, она придала обвинениям новую силу. В июле и августе 1692 года суд вынес целую серию смертных приговоров. Среди казнённых оказались:
- Ребекка Нёрс, пожилая и глубоко уважаемая прихожанка;
- Джордж Берроуз, бывший пастор Салемской деревни;
- Марта Кори;
- Джон Проктор, владелец таверны.
Особенно поразило современников дело Джорджа Берроуза. На эшафоте он безошибочно прочёл молитву «Отче наш» — а в народе бытовало убеждение, что ведьма или колдун не способны произнести её полностью. Многие зрители колебались. Но судья Стоутон настоял на исполнении приговора.
Позднее один из очевидцев, капитан Томас Гарднер, записал:
«Народ был смущён, но судьи сказали, что дьявол может подражать благочестию».
Смерть под камнями и обвинения в адрес губернатора
Наиболее мрачный эпизод процесса связан с судьбой фермера Джайлса Кори. Кори отказался признать себя виновным или невиновным. Согласно английскому праву того времени, обвиняемый, не давший ответа суду, подвергался особой процедуре — peine forte et dure, то есть давлению тяжестью. 19 сентября 1692 года его положили на землю и начали постепенно накладывать на грудь тяжёлые камни. Процедура продолжалась два дня. Согласно свидетельству шерифа Джорджа Корвина, на вопрос, согласен ли он признать вину, Кори отвечал лишь:
«Ещё камней».
Он умер под грузом каменных плит, так и не дав суду ответа.
Осенью 1692 года число обвиняемых превысило сто пятьдесят человек. Среди них оказались люди весьма влиятельные. Когда одна из девушек обвинила супругу губернатора, Мэри Фипс, ситуация изменилась почти мгновенно. Губернатор Уильям Фипс приказал прекратить использование астральных свидетельств и распустил суд. В январе 1693 года был создан новый суд, который рассматривал дела уже по более строгим правилам. На нем большинство обвиняемых было оправдано или освобождено.
Число жертв
Итог салемских процессов оказался страшным, хотя и не столь масштабным, как иногда предполагают популярные легенды.
В течение 1692 года:
- 19 человек были повешены,
- 1 человек умер под пыткой,
- 3 заключённых скончались в тюрьме.
Всего же под обвинением в колдовстве оказались более 200 жителей Новой Англии.
И лишь спустя несколько лет колония начала осознавать произошедшее. В 1702 году Генеральный суд Массачусетса официально признал процессы «незаконными». В 1711 году родственникам некоторых казнённых была выплачена компенсация. Особенно примечательно признание одной из главных обвинительниц — Энн Патнэм. В 1706 году она выступила перед церковным собранием и заявила:
«Я была введена в заблуждение дьяволом и искренне прошу прощения за кровь невинных».
Когда осенью 1692 года последние виселицы на Виселичной горец были разобраны, поселение постепенно вернулось к обычной жизни. Поля снова засевали кукурузой, в церкви читали псалмы, а дороги вели всё туда же — в лес.
Но память о тех месяцах сохранилась. И, возможно, именно она заставляет вновь и вновь возвращаться к старым протоколам, в которых между строк ощущается то самое чувство, которое впервые отметил сельский клерк Эзекиель Хэтч: страх перед невидимым врагом, которому однажды поверил целый суд.