Майские видения
Бабушка оставила Веронике кособокий домик в деревне на краю широкой улицы с душистыми сиренями под окнами. Вероника заселилась туда в конце мая. Пошла учительницей в сельскую школу. Так как работа предвиделась только с началом сентября, принялась обустраиваться на новом месте, насколько хватало сил. По большей части просто спала, просто ела, пила мятный чай, много гуляла в собственном, заращенном бурьяном огородике, а по ночам, распахнув окошко, слушала лягушковые хоры, соловьиные трели и шум леса, до которого было рукой подать. Уехать из города ей посоветовали врачи. Восстанавливаться. Болезнь вымотала ее так, что не узнавали знакомые. Кожа стала прозрачной, под глазами залегли синие тени, порывы ветра сбивали с ног.Соседи добрые попались, понимающие. Дядя Саша забор и крылечко поправил, траву покосил. Тетя Зина научила кусты смородины обрезать и цветы какие-то в палисаднике посадила.
Как-то вечером, переделав дела, Вероника пристроилась на ступеньках крыльца отдохнуть. Солнышко садилось далеко за домами, рисовало причудливые узоры в облаках, а из леса пахло хвоей, ландышами, сыростью и травой. По самому краю цвели малиновым шиповники и тоже пахли – нежностью и тишиной. Под ветвями перемещались легкие тени, порхали прозрачные бабочки, казавшиеся волшебными феями в наступающей темноте.
Вечерние звуки сливались друг с другом в привычную мелодию, убаюкивали, заволакивали пространство мирностью бытия.
В какой-то момент Веронике показалось, что из-за колючих шиповников, оттуда где густо и зелено разросся молодой ельник, где тени были гуще, кто-то смотрит на нее пристальным взглядом. Она пригляделась, но никого не увидела. Повела плечами, поежилась и решила спрятаться в доме. Мало ли. Место глухое…
Когда она притворяла за собой дверь, показалось, окликнул кто-то по имени. Ласково так и зазывно. Прямо потянуло назад, в загорающийся звездами вечер. Вероника оглянулась, придержавшись за обклад. Голос незнакомый. Мужской или женский непонятно.
У соседей горели окна. Оба – дядя Саша и тетя Зина, было видно, сидят перед телевизором. На улице пусто. Кому бы еще ее окликать? Из старых знакомых никто на ночь глядючи сюда не пожалует. А новыми она не особенно обзавелась. Соседи вот единственные, да продавщица Машенька из местного магазина. Остальные всё дачники, только по выходным бывают.
Посмотрела налево, направо, никого не нашла и домой зашла, а за спиной словно вздох сожаления пронесся. Только уж на этот раз Вероника не стала слушать. Дверь заперла и спать пошла.
Наваждение
Ночью по крыше стучал дождь. Наутро тетя Зина к ее заборчику подошла с корзиночкой.
-Пойдем, - говорит, - со мной в лес, по грибы. А то скучно одной.
Вероника удивилась. Думала грибы только по осени растут, а тут май на исходе, а ее зовут собирать.
-Так сморчки. Настасья вчера целое лукошко набрала. И сыроежки еще – этих во все времена много.
Тетя Зина прищурилась весело. На полном лице заметнее стали тоненькие морщинки.
-Пойдем! Мы по краешку, немножко, чтобы ты не устала. Если грибов не наберем, хоть нагуляемся. Поди и не была в лесу-то еще?
Вероника согласилась. И в самом деле, что за дело? У самого леса жить и ни разу туда не сходить.
Лес встретил густым зеленым полумраком, влажностью тропинок, теплым смолистым ароматом, прозрачностью лиственных вкраплений. Вероника ходила, смотрела, удивлялась каждому укромному уголку, каждому кустику, невероятности дымчатых красок. Дышала глубоко, стараясь вобрать в себя побольше живительного духа. Так глубоко, что кружилась голова. Дышала и слушала лесную музыку.
Тетя Зина собирала сморчки. У нее это ловко выходило, а Вероника не замечала ни одного, и соседка потихоньку подкладывала ей в ведерко маленькие сморщенные грибочки. Потом поперек тропы – ствол, толстый, необхватный, и обе женщины взялись обходить его с разных сторон. Одна с кроны, другая с комля. Обойти-то обошли, но вместе не сошлись. То ли малинник, густой, взгляд отвел, то ли канавка с остатками ночного дождика, то ли пригорочек замшелый. Оборвалась тропинка за поваленным деревом и потерялась. И тетя Зина потерялась.
Встала Вероника, растерянно, стала оглядываться, аукаться. Только в лесу звуки странно разносятся. Вроде бы близко совсем человек с человеком, иногда видно даже друг дружку, а голос не доходит, в сторону куда-то улетает. Так и теперь случилось. Понятно же, что соседка не могла внезапно очутиться слишком далеко от Вероники, но, наверное, не слышала, как та кричит, и не отзывалась.
Пошла Вероника назад, дерево обошла, смотрит и не узнает места. Как будто и лес темнее стал и тени по-другому легли. Тревожный холодок пополз по пальцам, по запястьям, по плечам и прямо – в сердце. Она направо – чаща, налево – ручеек бежит, прямо – болотце прежде не виденное.
-Вот черт, — чертыхнулась Вероника, и еще раз обойти ствол засобиралась.
-Не черт, — ответил ей незнакомый голос.
Сосны слева покрылись легкой туманностью, заколыхались этак по-киношному, и вдруг из этой туманности вышел к Веронике мужчина. Высокий, широкоплечий, нескладный, в мятой, темной одежде, с волосами цвета ранних одуванчиков и глазами зелеными, глубокими, что тебе два озера лесных. Глянул он в ведерко Вероники, насмешливо искривился.
-Что-то улов у тебя скудный, милая. Что-то ушки-то земляные горькие.
А Веронике все равно, что у нее в ведерке. Главное – человека встретила, и от того внутри опять потеплело.
-Потерялась я, - говорит, - С соседкой только-только разошлись, а уж нет ее, и я одна среди деревьев. Укажите, прошу, дорожку в деревню.
Мужчина не ответил, плечами широкими повел, наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то неслышимому, улыбнулся загадочно, глаза прикрыл на несколько мгновений. Лес загудел. Налетевший ветер, закачал макушками сосен и елей, пробежался понизу, играя с травой. Запахло сладко и терпко будто бы медуницей, будто бы диким чабрецом или анисом. И прямо из-под ног Вероники стали расти на глазах белые цветки-звездочки, такие махонькие и хрупкие, что страшно стало пошевелиться, чтобы не потревожить, не затоптать их. И в серцевинке каждого из таких цветков хрустальная капелька радугой переливается, дрожит, позванивает чуть слышно колокольчиками.
-Что это? Кто вы? – напугалась девушка.
Мужчина опять не ответил, повернулся и пошел в сторону чащи, даже не оглядываясь, уверенный, что она пойдет следом. Вероника через звездочки аккуратно переступила и пошла. Потому что выбирать не приходилось. Потому что лучше уж за человеком, чем одной.
-Бывает, - бросил через плечо ее проводник, - идешь по тропинке, отвлекаешься на глупости разные. А она, тропинка твоя, раз! и убежала в сторону, а ты и не заметил. А из-под ног уже не твоя стелется, чужая или вообще ничья. Тропинок-то много и все похожие. Чтобы куда нужно идти, примечай внимательно. Чужая-то тропинка никуда не приведет, если знаешь.
Они вышли к полянке. Частый лес расступился перед Вероникой в стороны, словно занавес в театре приоткрыл, и на лицо солнышко радостно брызнуло. А на полянке цветы разные весенние под ветром колышутся, бабочки танцуют, и стрекозки целенаправленно так перемещаются. А по кромке поляны там, где ели ветви до земли опустили, боровички стоят крепенькие, толстенькие.
-Собирай, милая, - усмехнулся мужчина, взглянув в изумленно-восторженные глаза Вероники, - А чужие-то дары вон, на пенек хоть положи. Найдется кому ими побаловаться.
Вероника сморчки выложила, под елки бросилась, стала боровички сшибать. По кругу прошлась – целое ведерко насшибала. Выпрямилась, счастливая, хотела своего благодетеля поблагодарить, а его и нету. Испугалась было, что опять одна осталась в незнакомой стороне, но тут, откуда ни возьмись – тетя Зина. Довольная, румяная со свежего воздуха. Идет, платочек цветастый на голове поправляет. Улыбается.
-Как, - спрашивает, - дела у тебя? Не устала ли?
Вероника показала ведерко с боровичками.
Тетя Зина охнула.
-Вот это да! – говорит, - Где же ты такое богатство отыскала весной? Уж не Лешего ли завлекла взорами ясными?
Смеется вроде, а глядит серьезно, внимательно, словно верит в сказанное.
Вероника поежилась под ее взглядом, хотела полянку рукой обвести, показать, где собирала, но видит, вместо полянки лес кругом тропинки шумит; малинник слева, в малиннике пичужки махонькие прыгают, пересвистываются; в зеленом болотце лягушки счастливые песни поют; ручеек в чащу направо убегает. Обернулась – дерево через тропинку лежит. Наваждение какое-то! Можно бы подумать, что не было ничего, что приснилось все, да ведь боровички-то никуда не убежали, не растаяли. Как лежали в ведерке – так и лежат.
Пошли женщины домой. Тетя Зина сморчки несет, Вероника боровички. Возле опушки, откуда тропинка лесная в деревенскую улицу перетекала, и стало хорошо видно едва набившие бутоны сирени в Вероникином палисаднике, девушка взяла несколько боровичков, в корзинку тете Зине переложила.
-Возьмите, - сказала, - Вы не пожалели для меня сморчков, когда мне ничего не поподалось, а я боровичками поделюсь. Да, если бы не вы, я бы и в лес не пошла и такого богатства не нашла.
На том и попрощались.
Тайна ночи
Вечером Вероника нанизала боровички на веревочки, под крышей, на чердаке сушиться повесила, потом опять на крылечке пристроилась природой любоваться, отдыхать.
Вечер тихий выдался, от речки туман натек, низинки белым молоком заволок, под деревьями по краю леса луговину выстелил. Сосны и ели сквозь туман виделись плоскими, будто из темно-синей бумаги вырезанными. Солнечный свет рассеивался во влажной взвеси, причудливо мешался с тенями.
Вероника сидела и ждала, сама не зная чего. Может оклика вчерашнего, может незнакомца сегодняшнего. Ждала и лесную прогулку по памяти перебирала. Никак не могла понять, что же такое приключилось там, в лесу. Кто ее лесной провожатый? Как это так чудесно боровички на полянке выросли весной? Куда потом полянка подевалась? Правда, что ли, с лешим повидаться довелось?
Когда свет почти совсем померк, Веронике показалось будто кто-то ходит в тумане под деревьями и тихонько вздыхает.
-Кто там? – позвала девушка, и будто бы голос в ответ откликнулся, только тихо так, что непонятно правда, или послышалось.
-Спасибо! – крикнула в туман Вероника сама не зная зачем и вдруг услышала, громкое:
-На доброе здоровье, милая.
Вероника вздрогнула, заволновалась, но на этот раз не испугалась, как вчера. Стала пуще приглядываться и вроде бы силуэт мужской на фоне последнего света приметила. Непонятно только стало. Чего ради таинственный мужчина по туману бродит на глаза не показывается? Чего ради вообще бродит и подглядывает? Влюбился что ли?
Побежала Вероника в дом, в большое старое зеркало, что на в дверце шкафа было приделано на себя с разных ракурсов посмотрела. И во что тут влюбляться-то? Осунувшееся личико, волосы русые, стриженые, в разные стороны торчат, ручки, что былинки, ножки – веточки. Разве – глаза лазоревые (так мама говорила), яркие, да на щеках после прогулки, лесной, чуть заметный румянец теплится.
Смотрела-смотрела и вдруг боязно сделалось. А ну как не человек то вовсе, а точно леший, как тетя Зина посмеялась?
Розовые ветерки
Прошло недели две. Вероника ждала, что ее знакомый незнакомец, будь он человеком или духом лесным, появиться, или проявит себя как-нибудь, но так и не дождалась.
Стало быть, не влюбился? Или может привиделось, чего не было?
Июнь покрыл луга душистыми травами, расцветил люпинами, затуманил нежными зонтиками сныти и купыря. Вечером, подпевая соловьям и лягушкам, звенели за сетками на оконных рамах комары. На крылечко – не сунешься, заживо скушают, не подавятся. Сирени в палисаднике гроздья пенные распушили, дышали густой терпкостью.
По субботам и воскресеньям дачники в доме напротив музыку врубать повадились веселую, а через два дома от Вероники концерты под баян да гитару устраивали, лягушек и соловьев перепевали. Природа словно съеживалась в эти дни, словно морщилась, недовольная. Но ничего, смирялась и ждала.
На неделе все разъезжались, снова становилось просторно, легко, снова пахло цветами, болотами, вспаханной землей и гулкие голоса лесов и полей опять становились слышными.
В очередную субботу, когда соседская музыка стала очень уж невыносимой, Вероника сбежала за речку, в луга. Продавщица Машенька рассказывала, что за лугами, в березовых перелесках прошлый год набрала земляники полные корзинки. Видимо, похвасталась, ее там невидимо, сама в руки просится.
И Вероника решила проверить – может поспела уже? Пошла.
За речку Чернушку мосток деревянный, как вода спала, деревенские мужики новый навели. Досочки под ногами светлые, смолистые, перильца гладенькие, хваткие. Речка под мостом извивается, по старым, оставшимся от прежних переправ бревнышкам пенится, бурлит, шумит и брызгается.
Вероника мосток миновала, на тропинку к березняку свернула было, только смотрит, на берегу речки, где молодые камыши густо наросли, будто облако зацепилось. Утро погожее, теплое, солнышком золотым разлилось, росой брильянтовой на травинках рассыпалось, и как-то непонятно откуда облаку взяться. А облако колыхнулось, встряхнулось одуванчиковыми пушинками и из него плечи, мужские, показались, в буграх развитых мускулов, и глаза, внимательные, зеленые, что тебе два озера, глубокие. Запахло опять, как тогда в лесу, будто бы медуницей, будто бы диким чабрецом или анисом.
-С добрым утром, милая! Давно не виделись.
Вероника вздрогнула, остановилась, узнала старого знакомца.
-С добрым утром, - едва выговорила смущенно, попятилась.
Мужчина-то голый совсем, как тут не смутиться! Только и одежды – трава-мурава вкруг узких бедер.
-Куда же ты рано поутру? – спросил он и, замечая ее смущение, ниже с бережка спустился, нырнул в новое одуванчиковое облако и неожиданно в рубахе, длинной, до колен, и в штанах светлых, давно не глаженных, одетым оказался.
Вероника головой качнула, недоверчиво. Как это он так, словно по волшебству... Или в самом деле дух? Да, не может быть. Не выздоровела она еще до конца. Вот и видится разное.
Ответила тихонько:
-Честно говоря, из деревни, от шума сбежала. Может земляники наберу. В березках, говорят, прошлый год много было.
-Много, и в самом деле, - отозвался он, - Но ведь прошлый год, не этот. А в этом не время еще... Надо бы черед соблюдать, чтобы ненароком от судьбы не убежать. От судьбы убежишь, никуда не прибежишь, если знаешь. Да ладно уж, милая. Пойдем провожу. Может вместе отыщем для тебя ягодки.
Вышел он из-под берега к Веронике и на этот раз рукой ее руку крепко сжал. Ладонь у него оказалась шершавая, теплая. От теплоты ли, от шершавости Веронике вдруг особенно волнительно стало, и совсем не захотелось руку свою отнимать. Так и пошли за руки держась. И то удивительно, что тропинка узкая, а им вдвоем на ней не тесно совсем, словно по проспекту идут.
Солнышко под их ногами яркими рыжими пятнышками побежало. Люпины по краям тропинки сиреневыми соцветиями закачали, запахом горьким одурманили. Потом мятлик и тимофеевка принялись щиколотки нежно щекотать, так что смеяться захотелось. Вероника и рассмеялась, а ее спутник подхватил, задорно, заразительно.
Возле перелеска трава, шелковая, мягко выстелилась, что тебе ковер, а под травой трилистники земляничные, только без ягод, в бутонах все. Вероника было расстроилась, а спутник ее улыбнулся ласково.
-Погоди, - сказал, - Сейчас я тебе место особенное укажу. Там сколько захочешь наберешь. Для тебя разве жалко?
Раздвинул молодые березовые ветки, и из глубины перелеска на девушку солнышко яркое брызнуло. Будто даже ярче того, что впереди нее и провожатого ее по тропинке бежало. Расступились березки хороводом вокруг зеленой лужайки, а на лужайке россыпью коралловой – земляника. Видимо-невидимо! Как и говорила Машенька.
-И откуда ты знаешь все! – воскликнула Вероника восторженно, - Где грибов набрать, где ягод.
-Мне ли не знать, милая! – усмехнулся Вероникин провожатый, и сделал пригласительный жест, - Пойди, собирай.
Аромат земляники наполнил воздух сладостью, от луговины вверх потянулись-повились розовые прозрачные ветерки, смешались с солнечными лучами. Вероника шагнула в этот земляничный рай и потерялась, забылась, увлеченная ягодами. Когда пришла в себя, ведерко было полным, солнце висело около полудня, а мужчина пропал точно так же, как пропал прошлый раз в хвойном лесу. Был и сплыл. Оглянулась Вероника в одну сторону, в другую; пару раз аукнулась, но никто не откликнулся. Березы зашумели над головой, зашептались о чем-то, одним им известном; птицы защебетали особенно гулко, таинственно. Цветы засмеялись тоненько. Но ни цветы, ни березы, ни птицы не могли рассказать Веронике на понятном ей языке, в какую необыкновенную историю она попала.
Шагнула Вероника из-под берез и мгновенно возле речки очутилась. Как раз у мостика, где своего знакомого незнакомца встретила. В руках ведерко полное земляники, к платью тимофеевка прицепилась. Вдоль бережка одуванчики белым туманом опушенные, стрекозки зеленые над водой планируют. И только тут вспомнила она, что ни два дня назад, ни сегодня имени у нового знакомого не спросила и как отыскать его не ведает. Так впечатлилась всем виденным, слышимым и осязаемым, что просто позабыла самым главным поинтересоваться.
-Спасибо! – крикнула Вероника, вспомнив, что первый раз это сработало, и тут же услышала:
-На доброе здоровье, милая! Приходи еще, когда пожелаешь. Ждать тебя буду!
А никого нет вокруг, кроме насекомых и птиц, и откуда голос раздается непонятно.
-Где вы! Не вижу вас! – решилась девушка, - Как имя ваше?
Но в ответ больше ничего не последовало.
Земляники Вероника себе мисочку только отсыпала. Остальное соседке отнесла. К той внуки на каникулы приехали. Обрадовались ранним ягодам.
-Любит тебя леший! – удивленно охнула не ее дары тетя Зина, - Надо же места какие, другими невиданные, показывает. Осторожнее будь, доченька. Не привечай его особо. А ну как насовсем уведет.
-Почему леший? – улыбнулась Вероника, думая с приятностью о своем лесном провожатом, - Обыкновенный человек.
Серебряное облако
Ночью туман заволок деревню так густо, словно с неба молоко пролилось. За туманом в глубоком небе светились звезды необыкновенным, призрачным светом. Трещал коростель, пели соловьи, и пучеглазые сычики вскрикивали на старых соснах за просекой.
Вероника затянула широкое крыльцо кисеей, чтобы не мешали комары, уселась на расстеленном одеяле смотреть и слушать ночные сказки. Подложила под спину подушку. Манило ее что-то на волю, в невидимые за темнотой поющие просторы, так манило, что дома не усидеть. Внутри сладко и трепетно отдавалось неведомое прежде чувство. Но дальше крыльца не пошла. Находилась. Устала за день.
Так просидела до зари. Все думала о чем-то, мечтала, а потом сама не заметила, как уснула.
Под утро стало прохладно. Вероника замерзла и даже сквозь сон почувствовала это, но проснуться, чтобы вернуться в дом, не смогла. И привиделось ей во сне, будто просеялось сквозь кисею на крыльцо серебристое облако, окутало ее плечи влажностью, над полом подняло и понесло в домашнее тепло. Показалось еще, будто глаза зеленые увидела и волосы, цвета ранних одуванчиков.
Золото под кожей
Очнулась девушка дома на собственной постели, одетая. То ли, правда, облако ее сюда перенесло, то ли в полудреме сама пришла. Непонятно.
Умылась, переоделась, быстренько перекусила деревенским молоком с пряниками, ведерко схватила и за речку помчалась. Очень уж с «обыкновенным человеком» повидаться захотелось.
Он и в самом деле ждал, как обещал, пристроившись на толстой коряжине возле речки, чуть дальше того места, где купался в прошлый раз. У моста веселилась ребятня, и мужчина отошел, чтобы им не мешать. Одет был в шелковую зеленую рубашку с фиолетовыми цветами по вороту и широкие, как всегда мятые, зеленые штаны. Над ним танцевали пестрые бабочки, и зеленые птички присаживались передохнуть на крепкие плечи, словно на ветви деревьев. Под босыми ногами шастал ежик. Нюхал что-то, деловито фырчал.
Если краем глаза смотреть, кажется, что стоит возле речки молодая сосенка, чуть-чуть ветерком обдувается, а вокруг нее разная живность крутиться.
Вероника рассмеялась, наблюдая живописную картину:
-Да, ты и в самом деле леший! – и не заметила, как на «ты» перешла.
Мужчина нахмурился:
-А я и в самом деле Леший, милая.
Вероника за шутку такой ответ приняла, подошла, села рядом. При ее приближении ежик нырнул в траву, птицы и бабочки в стороны разлетелись. Спросила:
-Может познакомимся? Меня Вероникой зовут.
-Я Леший! – он улыбнулся, но улыбка у него вышла совсем не веселая, скорее извиняющаяся и немножко печальная.
Теперь уж нахмурилась Вероника.
-Ты мне вроде хорошим человеком показался. Я тебе свое настоящее имя сказала, а ты играешь со мной! Зачем же?
Он ее очень бережно за плечи обнял, низко наклонился, в лицо заглянул и вздохнул.
-Бывает, - сказал ласково, - что перед глазами луговина ровная. И кажется, на ней понятно все, ничего от глаз не скрывается, ничего особенного не примечается. А пройдешься: там овражек под травой, там ручеек за кустиками, там болото топкое. Не все, что кажется – правда и не все правда, что кажется, если знаешь.
От его дыхания смолой сосновой повеяло, мшистой влажностью и немножко ландышами. Вероника вдохнула – голова закружилась. В глаза ему взглянула, и возражать раздумала. Просто забыла, как это делается. Утонула в зеленых омутах. Поверила. Так, как верят только раз в жизни. Без оглядки, без логики.
Леший осторожно притянул Веронику к себе, его губы согрели ей шею за ухом, ямочку у горла, веки, потом коснулись виска, где дрожала голубая тоненькая жилка. С каждым поцелуем из трепетного тела уходили слабость и страх. Будилось жаркое, текучее расплавленное золото под кожей. Вероника сама потянулась к своему странному знакомцу, обвила могучую шею руками, пальцами забралась в волосы, пахнущие смесью медуницы, чабреца и аниса.
Реальность грани привычные раздвинула, перестроилась, зазеркалилась и увидела Вероника уж и не луг, и не речку, а лес темный. Услышала вместо голосов, ребячьих, иволгины переливы, да кукушечьи ауканья. Под спиной мягкий мох запружинил.
Небо застлал живой полог из сосновых лап и средь белого дня, в наступившем полумраке, вспыхнули тысячи серебряных светлячков. А потом и вовсе ничего не стало ощущаться от мирокружения — ни леса, ни неба, ни времени, — только шершавые руки на прозрачной коже, только бесконечно повторенная эхом фраза: «Милая... ненаглядная моя».
Когда Вероника очнулась, высоко над головой плыли в синем небе, за соснами облака. Ото мха вверх тянулись-вились зеленые ветерки, смешивались с солнечными лучами, в косы перевивались, ароматом хвойным дурманили.
Села Вероника, огляделась. Увидела – рядом ведерко, что из дому захватила, полное рыжиками стоит. Опушка недалеко, дорожка светлая к опушке вьется. И нет никого. Куда Леший подевался? Когда сбежал?
Пошла Вероника домой, качаясь от усталости, все время оглядываясь. Звала. Но Леший на ее зов не откликался. Однако казалось, будто кто-то исподволь подглядывает за ней, да что-то неслышно из чащи нашептывает.
Тетя Зина стояла у калитки с банкой парного молока. Рыжики увидела, круги под глазами девушки, темные, и губы, побелевшие. Сунула банку Веронике в свободную руку, воскликнула:
-Да ведь и впрямь леший к тебе неровно дышит! Вон как одаривает! Да только и плату берет немереную. Жизнь из тебя тянет. На беду, ты сюда приехала. Может в город воротишься?
-Неправда это, - отозвалась Вероника, насупилась, - Меня врачи на природу выздоравливать отправили, а вы в город гоните. Мне воздух нужен, просторы. А он, тот, кто меня одаривает, никакой не леший. Глупости все это. Сказки.
И повторила то, что говорила несколько дней назад:
-Обыкновенный он человек!
Необыкновенный
Только не был он обыкновенным. Соседка сказала правду. И человеком не был. Мог деревом обернуться, мог травой расстелиться, мог туманом над водой воспарить. От взмаха его руки, от одного его дыхания, цвели цветы, росла трава, наливались соком ягоды, чаща расступалась и сплеталась вновь непролазными дебрями, рождались и журчали меж корней говорливые ручьи, деревья меняли место своего пристанища.
Он, сотворенный из солнечного эфира и древесного семени, чувствовал и мыслил иначе, чем люди. Воспринимал мир через дыхание ветра, шорох звериных лап на потаенных тропах, трепетание крыльев бабочек…
Он следовал за неспешным пульсом времени, поэтому человеческая бесконечная суета казалась ему странной, порой раздражающей. Сквозь него текли века, поэтому человеческая жизнь, яркая и мимолетная, представлялась ему танцем осенней листвы на ветру. У него не было сердца, в том понимании, которому привыкли люди. Под ребрами жил вечный свет, позволяющий любить, не задыхаясь от боли, не боясь потерять, просто чувствуя красочность и полноту момента. Так существует солнце, так существует дождь, так существует земля и все произрастающее от нее. Поэтому человеческие страсти, стремления, тревоги оставалась для него непостижимой загадкой. Он наблюдал, как люди приходят в его владения и как уходят. Одни с добром в сердце, другие с корыстными помыслами. Он редко вмешивался. Только когда становилось совсем невмоготу.
Он думал, что люди — единственное чудо, которое не вырастает из земли. Они спускались в его мир ниоткуда и растворялись в никуда.
Он не стремился сблизиться с людьми, слишком велика была пропасть между реальностями, слишком разителен контраст бытия.
Вероника его удивила. Вероника его впечатлила. Вероника пробудила его свет к движению, и впервые он ощутил болезненные уколы неведомых прежде желаний. Ему понравилось за ней наблюдать. Ее прозрачность и хрупкость, соломенные неприбранные волосы, невероятные лазоревые глаза, что только с солнышком могли поспорить яркостью, показались ему восхитительными. Он любовался Вероникой и чувствовал щемящую нежность, похожую на ту, с которой вековой дуб склоняется над хрупким цветком. Он знал, что тепло ее коротко, что она, едва вспыхнув погаснет, оставив ему после себя память, которая будет мерцать вокруг сотни лет, но больше никогда не обретет ее черты. И от этого знания хотелось отдать ей все – каждую каплю росы, каждый луч солнца, каждую ягоду в лесу, — лишь бы ее горение длилось хоть немного дольше от его щедрости.
Что ни вечер выходил Леший на опушку, смотрел издали на домик Вероники и вздыхал. Иногда прохаживался вдоль деревьев по краешку, там, где шиповник цеплялся за ноги. Лешему и хотелось бы подойти ближе, да сложно было пробраться сквозь густые человеческие энергии, сложно дышать горьким, вязким духом деревни. Даже голос прерывался и срывался на хрип, когда он пытался позвать ее. Только цветочный аромат немного рассеивал чужеродную муть. Почти также люди чувствуют себя на дне озера. Вроде бы и можно плыть, но толща воды давит, хочется вынырнуть и вздохнуть как следует.
Вероника не видела, но ощущала его присутствие. Всматривалась в лесную тишину, вздрагивала, а однажды, после первого похода в лес, позвала, спасибо сказала.
Леший все силы приложил, чтобы ей ответить. Получилось. Шиповники тогда цвели и благоухали особенно буйно.
В другой раз помогла сирень, распустившаяся по всей деревне. Разогнала чернильную муть. Леший сумел пробраться на Вероникино крыльцо. Девушка спала прямо там, на расстеленном одеяле. Ей явно было холодно, она обнимала себя голыми руками и дрожала под первым утренним светом, слабо просачивающимся к ней сквозь кисейную занавеску с розовеющего неба.
Леший поднял ее, перенес в дом. Постоял немножко наблюдая, как алый сок бродит под тонкой кожей, как золотистый свет, проникая сквозь поры изнутри, рассеивается под потолком. Подумал неожиданно, что не надо бы им больше видеться. От встреч таких может приключится беда неминучая.
Странно это было для него о будущем задумываться. Прежде он ловил моменты радости из настоящего, просто жил как живется, лаская свой внутренний свет и разливая его вокруг себя.
Однако Вероника его изменила, переделала. На свое ли, на его ли несчастье?
Не смог он с собой совладать. Не смог усмирить стремления. Страсть оказалась сильнее здравомыслия. Забывшись, взвихрившись от сладости, дух лесной на другой же день ненароком из светлой рощи в самую глухомань затащил Веронику и лишь позднее, очухавшись, к опушке выволок, а сам сбежал, рыдать в чащу от отчаяния.
Слезы с неба
Было ли, не было… Иногда Веронике казалось, что ее лесная история придумана ею от начала и до конца. Видения вечерние, да голоса зовущие, да лесной провожатый – все морок, все сон. Никто же, кроме нее не видел мужчины, назвавшегося Лешим, не слышал смеха его, не чувствовал шершавости теплых ладоней и мягкости ласковый губ. Кого ни спроси, даже ребятишки, что у бережка в последний день встречи играли, плечами пожимают.
Если бы не боровички, не земляника, не рыжики… Если бы не медуница, не дикий чабрец, да, не анис... Если бы не тетя Зина, поминавшая лешего… Да, если бы не тоска в сердце…
Много времени прошло с последней встречи. Долго не появлялся Леший ни у домика, ни возле речки, и Вероника больше в лес не хаживала. Одна боялась, а с нею некому было пойти. У тети Зины внуки и огород. У дачников своя компания. Да и комары совсем невыносимыми сделались – в деревне одолевали, а уж в лесу и подавно.
Дядя Саша пару грядочек Веронике вскопал, тетя Зина растений всяких огородных насеяла и строго-настрого велела ухаживать. Отвлечь хотела девушку от мыслей и разговоров о делах лесных.
-Так, - сказала, - ты скорее от любых болезней излечишься, и от телесных, и от тех, что в голове. Зря я тебя в лес по весне потащила, только с толку сбила.
Прошел июнь, пролетел июль, август дождями зарядил, будто плакал о чем-то несбывшемся.
Как-то раз поздним вечером Вероника сидела на крыльце и слушала шуршание дождя по железной крыше. Дорожки растеклись лужами, под ступеньками плескалось озеро. Пенные гортензии качались у забора, отражая мокрыми лепестками оконный свет. Капли гулко падали с карнизов, из водостоков бежали шипучие водопады.
Лаванда, посеянная тетей Зиной в палисаднике, от сырости ли, от спелости ли, опьяняюще пахла. Так пахла, что кружилась голова.
Ночь, дождь и лавандовый дух зачем-то навеяли на Веронику воспоминания о весне, о раннем лете, о лесе и о Лешем.
Вдруг глядит Вероника – он. Да близко так, у самого палисадника стоит и смотрит несчастными глазами.
Вскочила, задохнувшись от радости.
-Ты!
Леший шагнул к ней сквозь дождь, схватился за столбик крыльца. Чуждый воздух сдавливал грудь, обжигал горло, заставлял задыхаться, однако цветущая лаванда немного рассеивала плотный кокон человеческих тревог, надежд и чаяний, позволяла хоть и с трудом, но дышать.
-Ты чего? — удивилась она, разглядывая его через темноту испуганными глазами. Леший выглядел совсем помятым и больным.
Он мотнул головой, шагнул ближе, обнял ее за плечи – аккуратно, чтобы не обидеть ненароком.
-Не могу, милая, — выдохнул он, — Не могу без тебя! Знаю, что нельзя, а не могу.
Вероника взяла его за руку. Мокро. Холодно.
-Ты замерз совсем. Пойдем в дом, согрею. Чаем напою.
-Разве на минутку только, - прошептал он.
И решился. Что же, что больно дышать? Без Вероники в сто раз больнее, в сто раз хуже. Два месяца держался на расстоянии, весь лес слезами залил, небо плакать заставил, чуть не сгинул от собственных терзаний.
Древняя сила
К утру дождь перестал, сырость туманом густым поднялась к небесам, а оттуда утро брызнуло голубыми и янтарными красками – на траву, на деревья, на мокрые крыши, на переполнившуюся водой речку.
Леший с трудом выволок себя на крыльцо, доковылял до заборчика. Вероника за ним выбежала, помогла добраться до первых елок. Там Леший упал в траву, дышал тяжело, натуженно. Могучие плечи ходуном ходили от его дыхания и ветер кругом него поземку гнал, молодой кустарник гнул.
-Лучше я к тебе приходить буду! – воскликнула девушка расстроенно, - Если еще раз ко мне придешь – погибнешь!
-Нельзя нам вместе, милая, - замотал он головой, - Мне в жилье человеческом – смерть, а тебе в лесу погибель!
-Да, как же другие-то в лес ходят? – рассмеялась она, - И я приду. Теперь уж не буду бояться.
-В лес по грибы, по ягоды, да за дровами люди ходят, - сердито проговорил он, - Птичек послушать еще. И то домой уставшими возвращаются. Просто так, думаешь? Лес немалую плату за посещения берет. С кого каплями пота, с кого смехом веселым, с кого слезами горючими.
Вероника недоверчиво посмотрела на него, улыбнулась заманчиво.
-Что, не веришь мне? – продолжал он, стараясь не чувствовать ее завлекательности, - Лес – сила великая, равнодушная, древняя, по особым законам живущая, через меня, через Лешего, тепло из тебя вытянет, отнимет свет, сок высосет, до самого донышка выпьет, высушит. И ничего тут не поделаешь, только горевать останется. Нельзя духу лесному с простой человеческой женщиной сближаться.
Он притянул ее к себе, не в силах преодолеть желание, взял ее лицо в ладони, но не поцеловал. Посмотрел только долго и нежно.
-Стало быть ты погубишь меня? – спросила она серьезно.
-Погублю! Потому нельзя нам видеться. Потому и горько!
-А мне все равно, - сказала она, - Я без тебя два месяца жила, как не жила. Цветы какие-то растила, грядки поливала, на звезды смотрела, комаров слушала. Вроде бы и дела, а зачем мне одной дела эти? О тебе каждый миг думала. Почему не отзываешься? Почему не приходишь? Не привиделся ли ты мне часом в сонном видении?
Помолчала, вздохнула:
-Погуби меня, если по-другому никак!
Он зарычал, будто раненый зверь, поднялся, из рук лицо Вероники выпустил, отступил на шаг. Она подалась было к нему, но между ними вдруг стена из высоких желтых цветов выросла. Цветы переплелись с ветром и остатками тумана, загородили от Вероники Лешего.
-Прости меня, милая, прощай! – прозвучало из-за этой завесы.
Солнечные сплетения
Бабушкин домик к осени совсем скособочился, и дядя Саша взялся его поправлять. Ладно получилось, хорошо. Тетя Зина помогла ягоды собрать, морковку выкопать, чеснок почистить. И все вздыхала, головой качала.
Вероника ходила прозрачная, несчастная. Волосы соломенные, отросшие за лето, ветер без толку развевал. А в лазоревый глазах, вместо прежней яркости – тишина пасмурная.
-Уезжай в город, - не раз просила ее соседка, - Видишь же, что плохо тебе тут. Не помогает воздух сосновый! Там врачи, там помощь, а у нас ничего, лес только, да речка.
Но Вероника не уезжала. Ждала, что из леса к ней гость пожалует. Сама частенько пыталась по лесным тропинкам бродить, да как-то неудачно. То ногу подвернет, едва под первые сосенки войдет, то в лужу окунется, то о ветки платье порвет. Не пускал ее Леший, отталкивал всячески и сам не показывался ей на глаза, к деревне не выходил.
В сентябре Вероника приняла первый класс в сельской школе. Стала ребят учить уму-разуму. Отвлекалась немножко от мыслей печальных, от тоски безысходной. Только, иной раз, проверяет детские тетрадки, а самой плечи крепкие, да глаза-омуты мерещатся. Она и в слезы.
Но ничего привыкла без Лешего своего.
Осень листьями желтыми ее память прикрыла. Зима морозами трескучими заморозила, да снежком припорошила.
Потом опять весна пришла, растеклась водами широкими по полям и лугам, белыми яблонями, да черемухами пенными заневестилась, поднялась за облака песней звонкого жаворонка, рассыпалась по лужайкам солнышками одуванчиков.
Снова был мятный чай, и неспешные разговоры с соседкой, снова в распахнутое окошко стал проникать шум хвойного леса...
Сирени в палисаднике разрослись, покрылись тугими бутонами.
Начались школьные каникулы, Веронике отпуск дали.
Как-то поднявшись поутру, девушка пристроилась на крылечке полюбоваться знакомыми просторами, полениться немножко, повспоминать. Солнышко вставало далеко за лесом, нежными красками румянило облака, лес пел голосами ранних птиц, дышал терпкостью смолы, хрупкостью ландышей, нежностью шиповникового цвета.
Вероника слушала птиц, тишину; наблюдала за облаками, за бабочками и вдруг ей показалось, что тени между деревьев по краю леса как-то необычно передвигаются. Будто там ходит кто и подглядывает. Сердце ухнуло, забилось гулко, часто, отчаянно. Она потихоньку сошла с крылечка и туда, где движение приметила пошла, затаив дыхание. Вдруг получиться? Вдруг он не успеет спрятаться от нее?
Леший ждал. Не стал на этот раз дорожки путать, кустами прикрываться, корни под ноги подсовывать. Стоял посреди светлой полянки, одетый в солнечное, весеннее сияние. И пахло на полянке будто бы медуницей, будто бы диким чабрецом или анисом.
-С ума сошла? — спросил, когда она вышла к нему, - Зачем дома не осталась? Зачем за погибелью своей пришла? Уходи пока не поздно! В другом месте счастье ищи.
Вроде бы и строго сказал, а зеленые глаза-омуты так и засияли от радости, что Веронику увидел.
-Не нужно мне счастья без тебя, - прерывающимся голосом выговорила она, останавливаясь, - Прими меня в своих владениях. Навсегда, на веки вечные.
Между ними шаг всего остался. Вероника хотела преодолеть это крохотное расстояние, но не смогла. Леший рукой повел, и воздух, солнечный, плотным сделался, и в плотности этой мотыльки и пылинки, как в янтаре, зависли.
-Пусти! – крикнула Вероника.
-Ты растаешь во мне, как роса на солнце. Рассеешься мхом под ногами путников, полетишь с песней ветра, цветами по опушкам прорастешь.
-Я стану частью леса?
-Ты погибнешь!
-Я стану частью тебя?
-Ты погибнешь!
-Я буду жить, как живет твой мир! Пусти!
Что-то такое случилось в тот миг. Свет внутри Вероники вспыхнул яростно, сильно, ослепительно. Просочился в янтарную гущу, возведенной преграды, и преграда рухнула. Мотыльки и пылинки привольно заплясали в золотых лучах, голубая чистота неба прорвалась под лапы сосен. Ветреницы принялись раскрывать хрупкие лепестки, выстилая лужайку белоснежным ковром.
Вероника сделала последний шаг и упала в объятия Лешего.
-С ума сошла! – хрипло выдохнул он, обнимая ее, - Для людей так жить невозможно.
-А я попробую! – счастливо отозвалась она, - Ты же научишь, как надо?
Половина правды
С той поры никто Веронику не видел. Тетя Зина, рассказывала, что девушка в город вернулась, соскучившись от деревенской жизни. Городские знакомые были уверены, что она подалась на юга, в горы, поправлять здоровье. Директор школы утверждала, что Вероника Дальним Востоком бредила. А на самом деле...
Кто его знает, как на самом деле было? На то она и сказка, что в ней только половина правды, а остальное все... кажется.
Июнь в том году выдался необыкновенный какой-то, головокружительный, шумный. Грозами веселыми частый, солнышком жарким щедрый. Травы и деревья ароматами опьяняли, леса и рощи многоголосым птичьим гомоном оглушали.
Самое интересное, что по опушкам лесным, да на лугах вокруг деревни расцвело тогда великое множество цветов вероники. Столько ее было, сколько никогда прежде не видывали. От лазоревого цвета казалось, что земля небеса отражает. А еще, там, где особенно буйно цвела вероника, пахло как-то необыкновенно – будто бы медуницей, будто бы диким чабрецом или анисом.