В день женского праздника вспомним, с чего все начиналось. В Америке женщины добивались равных прав при приеме на работу и равной оплаты труда с 1848 г., у нас они требовали доступа к профессиональному образованию с 1862 г. Наступление шло поэтапно: сначала среднее, потом высшее и, наконец, завершающееся получением диплома, допускающего к трудоустройству по полученной специальности. В этой колыбели и родился День 8 марта. Первоначально он должен был стать датой проведения массовых мероприятий с лозунгами равноправия. Но наряду с достижением прагматических целей женское движение за права имело в России ряд непреднамеренных последствий.
Трудное начало женского профессионального образования в России
В силу специфики самой профессии и самого нашего прошлого первые женщины, занимающиеся общественно значимым профессиональным трудом, были труженицы родовспоможения. Различали повитуху, повивальную бабку и акушера. Повитухой была городская или сельская жительница, обладавшая прикладными навыками родовспоможения. А вот повивальной бабкой становилась выпускница повивальной школы, куда нередко определялись воспитанницы сиротских домов. В отличие от акушера бабка не имела права лечить, назначать сложные лекарства и использовать инструменты.
Другой распространенной сферой приложения женского интеллектуального труда было воспитание детей. Первоначально его осуществляли иностранные гувернантки. После принятия Положения о домашних наставниках и учителях в 1834 г. гувернантки в обязательном порядка должны были быть российскими подданными. Источником кадров стали закрытые учебные заведения. Но стезя гувернантки в частном доме, в семьях чиновников, помещиков, военных чинов и состоятельного купечества, выбиралась девушками под давлением лишь крайних обстоятельств.
В пореформенное время стали появляться новые рабочие места, на которые могли бы претендовать образованные женщины. Штурм звания доктора медицины начался в 1862 г. Несколько девушек добились права посещать лекции и занятия в лабораториях Военно-медицинской академии в Петербурге на правах вольнослушательниц, но это продолжалось всего несколько месяцев. Среди них была и будущая первая русская женщина-врач Н.П. Суслова, которая в 1863 г. жаловалась сестре Аполлинарии, что оставаться в академии уже невозможно из-за пошлых выходок студентов, что заставляет обдумывать отъезд за границу для продолжения обучения. Вскоре последовал запрет военного министра на занятия женской группы, решивший ее сомнения. Надежда Суслова прошла курс и получила диплом доктора медицины в Цюрихском университете в 1864-1867 гг.
Цюрихский вариант был все же элитарным. Для многих пределом мечтаний было среднее специальное образование: в медицине - фельдшер-акушер, в образовании - домашняя учительница. Решению этой задачи должны были служить частные женские курсы - Аларчинские, Владимирские, Бестужевские, Герье. Постепенно рос объем получаемых слушательницами знаний, он уже давался в объеме университета, но по итогам обучения девушки получали лишь удостоверения. И только в 1910 г., спустя 32 года после открытия, Бестужевские курсы получили право после сдачи выпускных экзаменов выдавать полноценные свидетельства, приравненные к университетским дипломам.
Первые специализированные женские врачебные курсы в России были открыты 2 ноября 1872 г. при Медико-хирургической академии, благодаря содействию военного министра Д.А. Милютина и денежному пожертвованию Л.А. Родственной-Шанявской. Первоначально курсы были четырехлетними для приготовления «ученых акушерок». Вскоре программу расширили до пяти лет по программе для медицинских факультетов университета. 7 февраля 1878 г. состоялся первый выпуск из 30 женщин. Им был вручен значок «Ж. В.».
Но в 1886 г. курсы были закрыты. Жена видного кадета Кизеветтера привела слова одного господина, возражающего против женщин в медицине:
«…Вот зубодерши. Выдерут вместо больного здоровый зуб, что с ней делать? Доктора-то выругаешь, а то так и в физиономию дашь, ну а даме нельзя!..»
Получила диплом - теперь попробуй поработай
И все же число женщин в медицинских профессиях росло. В связи с тем, что работа женщин в государственных учреждениях была под запретом, то и казенные врачебные должности были им недоступны. Затем был принят имперский закон, допускающих женщин ко всем гражданским врачебным местам, кроме должности старшего врача, что и определило факт того, что 80% женщин-врачей практиковало в земских губерниях. Вопреки ожиданиям, крестьяне и мещане быстрее начальства привыкли к «докторицам», которые становятся постоянными сотрудниками учреждений. Так, списки персонала Ростовской-на-Дону еврейской больницы за 1886 г. содержат фамилии младших врачей, дантистов и фельдшериц, которые будут фигурировать в отчетах и спустя 25 лет. В 1913 г. из 25.927 русских врачей женщины составляли 8%, то есть 2.193 чел. В Германии в это время - менее 0,5%, т. е. всего около 150 чел.
Как показывает статистика, интенсивность труда женщин-врачей была выше, чем у коллег-мужчин. Они принимали у себя в кабинетах и посещали на дому больше больных, чем врачи-мужчины. Причиной была более низкая плата за посещение, если таковая взималась.
Распространение среднего медицинского образования сделало массовыми профессии дантистов, акушерок, фельдшериц, массажисток среди женщин. Для поступающих необходимо было как минимум трехклассное городское или сельское училище. Среди женщин, занимающихся оказанием медицинской помощи населению, было немало иудейского вероисповедания. Для женщин-евреек, которые предпочитали полную лишений и неопределенности самостоятельную жизнь замужеству за уважаемым талмудистом, был один общий мотив: избежать повторения судьбы своих матерей, тянущих воз всех мирских забот вместо погруженных в древнюю мудрость (или иное витание в эмпиреях) мужей. Об этом пишут биографы народоволки Геси Гельфман и напрямую свидетельствовали о себе Вера Швейцер и Цецилия Зеликсон-Бобровская.
Если медицинская сфера с трудом, но позволила женщинам занять в ней свое место, то другие профессиональные корпорации сопротивлялись вплоть до 1917 г. Судьба работающей женщины пореформенного времени нашла отражение в воспоминаниях Е. И. Козлининой («За полвека. 1862–1912 гг.», 1913). Екатерина Ивановна прожила долгую трудовую жизнь. Основным ее занятием была переписка судебных документов, которую вначале ей помогал получать ее дядя, сенатский секретарь. Обычно она работала свыше 14 часов в сутки, в течение которых писала не менее 20 сенатских листов, за которые ей в начале ее карьеры переписчицы платили из казенных сумм 5 коп. за лист. Выйдя замуж, работу не бросила. А в возрасте 22 лет, овдовев и имея на руках трех детей, поступила на работу в сенатский суд. Брала переписку бумаг у присяжных поверенных. Ей, как квалифицированной сотруднице, уже платили выше – по 30-40 коп. за лист или 5-10 руб. в месяц. Со временем Козлитина стала представлять интересы в мировом суде. В ее пользу поступало то, что присуждали проигравшей стороне за ведение дела и за судебные издержки. Если проигрывала, то не получала ничего. Она пыталась использовать демократический потенциал судебной реформы с тем, что бы сделать адвокатский труд доступным женщинам. Она подала прошение министру юстиции о выдаче ей свидетельства наравне с другими частными поверенными. Ответом стал циркуляр о полном запрете женщинам занятия адвокатурой.
Уже в конце жизни, в 1913 г., она писала, что о подлинной эмансипации русской женщины говорить не приходится. По ее мнению, нужно два-три поколения пропущенных через школу женщин, чтобы получить способных усвоить университетскую программу. Тут она ошибалась.
С университетской скамьи - в подпольный кружок
Пересечение путей-дорог живущих своим трудом женщин и членов различных антиправительственных групп имело объективные основания. Выехать для учебы за границу и завершить ее было далеко не одно и то же. Для поступления в Цюрихский университет не нужны были ни дипломы, ни свидетельства. И соблазненные доступностью студенческой скамьи самонадеянные русские барышни сталкивались вскоре с собственной неподготовленностью к усвоению знаний. Они разочаровывались в той цели, которая привела их в Швейцарию, и находили ей замену, грандиозность которой тут же снимала все возможные сомнения, разочарования и подозрения в своей негодности к чему-то серьезному. Русские слушательницы различных курсов, свернувшие с пути освоения профессии, нередко упоминают факт наличия у них академических задолженностей.
Как вспоминала Вера Фигнер, приехавшие вместе с ней в Цюрих девушки поселились в одном пансионе, образовали кружок «фричей» и включились в общественную деятельность – собирали деньги в помощь рабочего движения, слушали лекции, посещали митинги и собрания.
Сам момент радикализации их мировоззрения в Швейцарии связан с упоминанием русской библиотеки в Цюрихе. О ней В.Н. Фигнер оставила весьма конкретное описание:
«Русская библиотека была основана до 1872 года эмигрантом М. П. Сажиным и первыми студентками, приехавшими в Цюрих, а когда мы с сестрой приехали, в ней участвовали и другие эмигранты: Смирнов, Ралли и Эльсниц. Она заключала в себе богатое собрание книг на трех языках по истории, политической экономии, социологии и общественным вопросам, полную коллекцию заграничных русских изданий (“Колокол”, “Полярную звезду” и т. д.), все брошюры по рабочему вопросу; в читальне можно было найти все русские журналы, русские газеты и все органы французской и немецкой рабочей прессы. Слабы были отделы беллетристики и учебников, и не без умысла, как мы узнали после. Ее основатели имели в виду цель воспитательную и подбором книг и газет фиксировали внимание на известных вопросах: библиотека должна была давать общее развитие, а не служить пособием при изучении специальностей; в особенности она должна была воспитывать читателя в революционном и социалистическом духе».
Постепенно, став одной из причин развития женской активности, борьба за образование вскоре перестала быть даже поводом к ней. Нашлись аргументы, что, дескать, образование дает ту элитарность, с которой борются передовые люди. Да и сама профессиональная жизнь противоречит широкой общественной деятельности, считали радикалы. Но не исключено, что эта была попытка оправдать собственную неспособность преодолеть обстоятельства, мешающие окончить университетский курс.
В России же одинокая, отдельно от родных проживающая женщина, не дающая никому отчета, была прекрасным адресом для нелегально передвигавшихся по стране.
Надежда Митрофановна Стопани, сестра Александра Стопани, соратника Н.Э. Баумана и В.И. Ленина и бабушка поэтессы Бэллы Ахмадулиной, будучи дипломированной фельдшерицей и проживая в Иваново-Вознесенске, содержала на своей квартире и на свой счет целую когорту нелегалов. Среди них были М.В. Фрунзе, А.С. Бубнов и даже две женщины – Цецилия Зеликсон и пропагандистка Маруся, впоследствии вышедшая замуж за Бубнова. Во время ее отсутствия на службе квартиранты были способны лишь поставить самовар. И только по воскресеньям домовитая хозяйка готовила им горячий обед.
О природе одиночества образованных женщин
Одной из причин высокой доли незамужних женщин среди имеющих профессиональное образование можно считать народные матримониальные традиции. Ставшая в дальнейшем большевичкой С. Васильченко описала резоны, принимавшиеся в расчет при выборе подходящей партии для девушки. Ее, поповну, окончившую епархиальное училище, отец хотел выдать за дьякона из богатого прихода. Офицер или чиновник не подходил, поскольку считался ее родителем менее обеспеченным, чем духовное лицо. А на партию с купцом рассчитывать не приходилось, ибо купцы женились на капитале. Не брали и за крестьянина: к ведению хозяйства не приучена. Так и трудились тысячи таких полубарышень-полумещанок на должностях учительниц, библиотекарш, переписчиц бумаг, продавщиц, приказчиц, зарабатывая на кусок хлеба. Если на фельдшерице не женился врач или фельдшер, а на учительнице - педагог, то остальным мужчинам ее образ жизни не подходил. Знакомые будут говорить, объяснил такой девушке свой отказ от продолжения общения чиновник одной из казенных контор.
А.М. Коллонтай утверждала, что подобное одиночество это добровольный выбор. Революция породила новый тип женщины - это уверенная в себе холостая девушка. Она живет одиноко, работает и самостоятельно выбирает себе партнеров. Новая женщина ставит на первый план не чувства, а разум; карьеру выше семьи. Романтические отношения такой женщины всегда равноправные. Это женщина, способная оставить нелюбимого мужа. Александра Михайловна судила по себе, но жизнь обычных женщин, замешанных в кружковой деятельности, выглядит далеко не так романтично. Представление об этом дает их перлюстрированная полицией переписка. В ней нашли отражение неустроенность личной жизни, частая смена места жительства, непонимание родных.
Ростовский розыскной пункт отслеживал переписку местных социал-демократов и эсеров. Розалия Лихтер, 34-х лет, по профессии повивальная бабка, служившая в городской еврейской больнице, 1 февраля 1914 г. писала фельдшерице земской больницы в Юзовке Софье Броварской об Алексее Ивановиче Лобове, их общем знакомом по социал-демократическому кружку в Саратове. Оказывается, Розалия проводит у него ночи, свободные от дежурства в больнице, и чувствует себя помолодевшей, хотя знает, что скоро все закончится: он уедет. Он женат, хотя, как можно догадаться, говорит Розалии, что с женой уже разъехался, их связывает только сын. Розалия восхищается зрелостью его суждений и выросшим партийным статусом:
«…Он человек сильный, и все наши страдания и переживания ему непонятны. Крепкая, цельная русская натура, которую не жизнь, а он ее ломает».
Что взять с влюбленной женщины. Но в 1917 г. после опубликования списков тайных агентов Охранки Комиссией по обеспечению нового строя Лобов был выявлен как провокатор, арестован, дважды пытался бежать, но безуспешно; расстрелян по приговору суда. Не только простым женщинам, но и революционеркам попадались в жизни мерзавцы.
День 8 марта - это день памяти целой плеяды женщин, которые пробили стену запретов и ограничений и позволили нам сегодня отмечать этот день в цветочно-конфетном семейном настроении.
На сегодня это всё! Спасибо, что дочитали до конца:) Не забудьте поставить лайк, если вам было интересно, и подписаться на мой блог, а также на паблик в ВК "Меморика".