«Оттого что дано нам видеть столь мало женской красоты, я всегда обращен к некоему образу, представляемому мною и нисходящему ко мне в душу»
Рафаэль в письме к графе Кастильоне
Италия существовала в романтической культуре XIX века как «обетованная земля искусства», а тоска по ее образу транслировалась как художниками, так и литераторами. Традиция гранд-туров – путешествий по Европе, и особенно по Италии – как значимой части художественного образования и кругозора образованного аристократа позволяла соприкоснуться с этим образом вживую и составить собственные впечатления о великом искусстве.
Одним из особенно значимых для русской поэзии топосов стала легенда о гении – о Рафаэле, которому во сне явился прекрасный образ Девы Марии. В изложении немецкого романтика Вакенродера видение художника имело божественную природу, воплотившуюся в «Сикстинской Мадонне»: «На следующее утро он проснулся как бы вновь рожденным на свет; видение навеки четко запечатлелось в его душе, и теперь ему удавалось всегда изображать матерь божию такой, какою она виделась его внутреннему взору, и сам он с тех пор смотрел на собственные картины с благоговением».
В русских литературных кругах популяризатором легенды стал Василий Жуковский – поэт неоднократно совершал поездки по Европе, бывал как в Дрездене, так и в Риме, вел дневники и делал зарисовки. Для Жуковского, а вслед за ним и для других русских поэтов, рассказ о Рафаэле был символом чистейшего творческого гения. Вот как он описывал свои живые впечатления от «Сикстинской Мадонны»: «Это не картина, а видение: чем долее глядишь, тем живее уверяешься, что перед тобою что-то неестественное происходит. Здесь душа живописца, без всяких хитростей искусства, но с удивительною простотою и легкостью, передала холстине то чудо, которое во внутренности ее свершилось».
Идея о внезапном, мгновенном вдохновении быстро стала общим тропом в лирике начала XIX века – этот образ мы можем узнать у Кюхельбекера и Дельвига, Пушкина и Баратынского. Для первого сама картина Рафаэля тоже стала ярчайшим эстетическим переживанием: «Я не в силах расстаться с сим явлением, если бы и гром небесный готов был истребить меня недостойного! Посмотрите, она все преображает вокруг себя… Мысли и мечты, которые озаряли и грели мою душу, когда глядел на сию единственную богоматерь, я описать ныне уже не в состоянии: но я чувствовал себя лучшим всякий раз, когда возвращался от нее домой».
Антон Дельвиг в черновиках к одному из своих сонетов писал «Не часто к нам слетает вдохновенье, и краткий миг в душе оно горит», будучи другом Кюхельбекера он вероятно знал о его впечатлениях и о «легенде».
В поэтике и личном художественном пантеоне Пушкина Рафаэль занимал особое положение – поэт упоминал умбрийского живописца в «Монахе», «Моцарте и Сальери», «Евгении Онегине», «Возрождении»:
Созданье гения пред нами
Выходит с прежней красотой.
Так исчезают заблужденья
С измученной души моей,
И возникают в ней виденья
Первоначальных, чистых дней.
И хотя Пушкин не видел вживую дрезденской Мадонны – в отличие от копий с «Мадонны Бриджуотер» и эрмитажного «Святого семейства» – для него, как и для его современников, живопись Рафаэля была идеалом нравственной красоты и гармонии.