Меня зовут Лена. Или Катя. Какая разница? Женщины в моём положении давно уже не имеют имён. У нас есть только тела и срок годности.
Мой срок годности истекает через три года. Так сказал косметолог. А ещё сказал, что ботокс уже не поможет, только если резать. Я представила, как мне режут лицо, и почему-то возбудилась. Наверное, потому что боль — это единственное, что я ещё чувствую отчётливо.
Я люблю одного мужчину. Он женат. У него двое детей, ипотека и хроническая усталость по средам. По средам он приходит ко мне.
— Ты моё спасение, — говорит он, расстёгивая ремень.
Я киваю. Я знаю, что я не спасение. Я просто дырка, в которую можно выдохнуть, когда жизнь зажимает так, что не продохнуть.
Любовь — это когда ты разрешаешь другому человеку жить внутри твоей головы. Бесплатно. Круглосуточно. Без права выселения.
У нас с ним есть правила. Не звонить первой. Не писать в выходные. Не спрашивать про жену. Я выполняю правила. Иногда мне кажется, что я хорошо дрессированная собака, которая ждёт, когда хозяин кинет кость.
Кость он кидает раз в неделю. По средам.
Сегодня среда.
Он пришёл злой. Я поняла это по тому, как он повесил куртку — не ровно, а кое-как, рукавом внутрь. Жена, наверное, достала. Или дети болеют. Или на работе аврал.
— Иди сюда, — сказал он.
Я подошла. Он схватил меня за волосы. Больно. Хорошо.
— Ты даже не спросишь, как у меня дела? — прошептала я.
— Нет.
И это было честно. За это я его, наверное, и люблю. За то, что не врёт. В отличие от меня.
Потом был секс.
Он не смотрел мне в глаза. Никогда не смотрит. Смотрит в стену, в пол, в потолок. Куда угодно, только не в меня. Потому что если посмотрит, то увидит, что я тоже не здесь. Что моё тело здесь, а я — нет.
Я улетаю в такие моменты. У меня есть специальное место — белая комната без окон. Там тихо. Там нет его рук на моей талии, нет его дыхания на моей шее, нет этого противного скрипа кровати, который я ненавижу, но никогда не прошу починить.
Сегодня я не успела улететь. Он был слишком быстрым. Или слишком грубым. Или я слишком устала.
Я почувствовала всё.
Как он входит. Как ему хорошо. Как ему плевать.
И вдруг я поняла: я не женщина. Я не человек. Я просто кусок мяса, который греют, когда холодно.
После секса он всегда засыпает. Минут на двадцать. Это единственное время, когда я могу смотреть на него без отвращения.
Сегодня я смотрела и думала: а что, если я его убью? Не из ревности. Не из мести. Просто чтобы проверить: смогу ли я почувствовать что-то, кроме этой ледяной пустоты внутри. Я представила, как беру подушку. Как прижимаю к его лицу. Как он дёргается сначала сильно, потом слабее, потом затихает. И как мне становится... спокойно.
Он зашевелился, открыл глаза.
— Ты чего такая странная?
— Ничего, — сказала я. — Воды принести?
— Ага.
Я пошла на кухню. Налила воду. Посмотрела на ножи. Красивые, японские, он подарил на прошлый Новый год. Сказал: «Ты же любишь готовить». Я не люблю готовить. Я просто умею.
Вернулась с водой.
Он пил жадно, как собака. Я смотрела на его кадык, который ходил вверх-вниз, и думала: вот здесь надо резать. От уха до уха. Чтобы вышло всё сразу — и воздух, и кровь, и эта его душа, если она вообще есть.
— Ты сегодня какая-то не такая, — сказал он, отдавая стакан.
— Какая?
— Отстранённая. Устала?
— Устала.
Он кивнул, принял это за правду. Потому что ему удобно принимать это за правду. Потому что если он начнёт спрашивать по-настоящему, то ему придётся услышать ответ. А ответы — они тяжёлые. Он и так тащит ипотеку, детей, жену, работу. Ещё и мои ответы? Нет, спасибо.
— Мне пора, — сказал он. — Завтра рано вставать.
— Конечно.
Он оделся. Поцеловал меня в щёку. Сухими губами. Как целуют тётушек на похоронах.
— До среды, — сказал он.
— До среды.
Дверь закрылась. Я осталась одна. В комнате пахло им и мной. И чем-то ещё — может быть страхом, может надеждой. Они пахнут одинаково, знаешь? Кисловато-сладким, как прокисшее варенье.
Я пошла в ванную. Встала перед зеркалом. Разделась.
Моё тело — это костюм, который я ношу уже тридцать пять лет. Он поистрепался. Ткань истончилась. Где-то протёрлась до дыр. Сквозь эти дыры видно то, что внутри. А внутри — ничего. Пустота. Та самая белая комната без окон.
Я провела рукой по животу. По груди. По бедру. Тёплая кожа. Гладкая. Живая. Но я не чувствовала её. Я чувствовала только его пальцы, которые были здесь час назад. Его слюну на своей шее. Его жидкость внутри себя.
Я залезла в ванну. Включила горячую воду. Очень горячую. Чтобы кожа покраснела. Чтобы было больно. Чтобы почувствовать хоть что-то. И сидела так, пока вода не остыла.
Утром он прислал сообщение: «Ты лучшая. Спасибо за вчера».
Я не ответила. Я думала о том, что, если я умру завтра, он придёт в среду. Постучит. Не откроют. Позвонит, а я не возьму. Постоит минуту, пожмёт плечами и уйдёт. А через неделю найдёт другую. Потому что среда — это святое. В среду нужно куда-то выдыхать.
Я не виню его. Он просто мужчина. У них у всех внутри маленький мальчик, который ищет титьку. Моя титька лишь одна из многих. Просто она всегда доступна по средам.
Женщина — это контейнер. Мы носим в себе всё — детей, мужей, чужие секреты, чужую боль, чужую сперму. Мы наполняемся и опустошаемся. Снова и снова. И так до тех пор, пока стенки не истончатся настолько, что однажды просто лопнут.
Я чувствую, что мои стенки уже трещат.
Сегодня не среда. Сегодня четверг. Я сижу на кухне, пью кофе и смотрю в окно. Во дворе дети играют в песочнице. Мамы сидят на лавочках, болтают о своём, о бабьем. О том, что муж опять не помог, что свёкровь достала, что цены выросли. Я смотрю на них и завидую. Не им. Их пустоте. Они не знают, что такое быть контейнером, который вот-вот треснет. Они просто живут. Им не нужно притворяться, что они есть, когда их нет.
Я есть?
Звонок. Он.
— Привет. Я соскучился. Можно приехать сегодня?
Сегодня четверг. Не среда. Он ломает правила.
— Приезжай, — говорю я.
Иду в ванную. Смотрю на ножи. Японские, красивые. Выбираю самый острый. Потом иду в спальню. Зажигаю свечи. Достаю то платье, которое он любит. Короткое, красное, под цвет моей помады.
Я знаю, что будет сегодня. Он придёт. Мы будем пить вино. Он будет говорить, что я самая красивая. Потом будет секс. Потом он уснёт. А я буду смотреть на него и решать: убить или нет.
И каждый раз буду выбирать «нет». Потому что если я его убью — мне придётся признать, что я живая. Что я могу чувствовать. Что мне не всё равно.
А так — я просто мясо. Которое ждёт среды. Или четверга. Или смерти.
Какая разница?
Вопрос к вам:
Вы когда-нибудь смотрели на спящего любовника и представляли, как его убиваете? Нет? Значит, вы либо врёте, либо никогда не любили по-настоящему.
Пишите в комментариях. Мне правда интересно, сколько из вас узнают себя в этой женщине.
И да, подписывайтесь. Дальше будет ещё страшнее. Потому что правда всегда страшнее вымысла. Особенно когда эта правда — про вас.