Нина Сергеевна позвонила в пятницу вечером, когда Катя как раз доставала из духовки курицу. Номер свекрови высветился на экране, и Катя машинально вытерла руки о полотенце, хотя могла бы и не торопиться. Нина Сергеевна всегда звонила так, будто мир вот-вот рухнет, а спасение зависит исключительно от того, как быстро ей ответят.
— Катюша, золотко, — голос свекрови лился мёдом, и именно это насторожило больше всего. Нина Сергеевна называла невестку «золотком» только перед тем, как попросить что-нибудь неподъёмное. — Ты ведь знаешь, что у Олежки день рождения через две недели? Тридцать лет — юбилей! И мы тут с Геной подумали... Надо бы его отпраздновать по-человечески. Как у приличных людей. Ресторан, гости, всё как положено.
Олежка — это Олег, младший брат мужа Кати. Тридцатилетний мужчина, который до сих пор жил с родителями, менял подработки раз в два месяца и искренне считал, что весь мир ему обязан за сам факт его существования.
— Хорошая идея, Нина Сергеевна, — осторожно ответила Катя, уже чувствуя подвох. — Олег, наверное, рад.
— Ой, он ещё не знает! Мы хотим сюрприз! — свекровь засмеялась тем искусственным смехом, каким смеются продавцы, расхваливая бракованный товар. — Но тут, Катюша, вот какое дело. Мы с папой посчитали, и выходит, что на всё про всё нужно тысяч двести. Ресторан, артист, подарок ему хороший — он давно ноутбук просит, игровой. А у нас сейчас, сама понимаешь, пенсия — не разгуляешься. Вот мы и подумали: Дима у нас старший, работает хорошо, вы люди обеспеченные... Может, поможете? Не насовсем, потом вернём, конечно.
Катя стояла у плиты и смотрела на курицу, которая медленно остывала. Двести тысяч. На юбилей взрослого мужика, который не удосужился даже позвонить брату на Новый год.
— Нина Сергеевна, я поговорю с Димой, — сказала Катя, хотя разговаривать тут было не о чем. — Перезвоним вам.
— Поговори, поговори, — ласково протянула свекровь. — Только, Катюш, ты уж его настрой правильно. Дима маму слушает, а маму — не всегда. Иногда жена лучше знает, как мужу объяснить.
Положив трубку, Катя почувствовала знакомый холодок между лопаток. Свекровь только что попросила её стать инструментом манипуляции. «Настрой правильно» — в переводе с языка Нины Сергеевны означало «уговори его отдать деньги».
Дима пришёл с работы через час. Усталый, но в хорошем настроении — его проект одобрили, премия светила приличная. Катя дождалась, пока он поужинает, выпьет чай, и только тогда пересказала разговор со свекровью. Слово в слово, без своих комментариев.
Дима слушал, и на его лице проступало выражение, которое Катя про себя называла «режим сына». Глаза чуть виноватые, плечи слегка ссутулены, как у школьника перед строгой учительницей. Он всегда так менялся, когда речь заходила о матери.
— Ну, тридцать лет — это серьёзно, — начал он неуверенно. — Может, правда скинемся? Не двести, конечно, но тысяч сто мы могли бы...
— Дим, — Катя села напротив, положив ладони на стол. — У нас через три месяца заканчивается рассрочка за мебель. Плюс мы откладываем Мишке на летний лагерь. Плюс я записалась к стоматологу — коронка, помнишь? Сто тысяч — это наш бюджет на месяц. Целый месяц жизни. На юбилей Олега, который за пять лет ни разу не подарил нашему сыну даже открытку.
— Ну, Олег — он такой, — Дима поморщился. — Он не со зла, просто рассеянный. Мама говорит, у него сейчас сложный период.
— У Олега сложный период длится с двадцати лет, — мягко заметила Катя. — Дим, я не против помочь. Но двести тысяч на вечеринку для человека, который нигде толком не работает? При этом твои родители на пенсии, а мы тянем кредит? Это не помощь, это содержание чужого образа жизни.
Дима замолчал. Он крутил в руках чайную ложечку, и Катя видела, как в нём борются два человека: взрослый мужчина, понимающий правоту жены, и маленький мальчик, который боится расстроить маму.
— Я позвоню ей, скажу, что пятьдесят — наш максимум, — наконец сказал он.
Катя кивнула. Пятьдесят тысяч — это было больно, но терпимо.
Дима позвонил. Катя слышала из коридора только его голос — тихий, извиняющийся, полный «ну мам, ну пойми». Через десять минут он вернулся на кухню. Лицо красное, губы сжаты.
— Она расстроилась, — сказал он. — Сказала, что мы жадные. Что Олег — мой родной брат. Что она на нас рассчитывала, а мы... предали.
— Предали? — Катя приподняла бровь. — Мы предложили пятьдесят тысяч. Это не предательство, Дим. Это реальность.
— Я знаю, — он потёр виски. — Но она так плакала...
Катя промолчала. Она знала эти слёзы. Нина Сергеевна плакала профессионально: вовремя, дозированно, с правильными паузами для всхлипов. За годы замужества Катя научилась различать настоящее горе свекрови и спектакль. Сейчас шёл спектакль.
Субботнее утро начиналось тихо. Мишка рисовал за столом, Катя варила кашу. Звонок в дверь раздался в девять утра — так рано к ним никто не приходил.
На пороге стояла Нина Сергеевна. В руках — пакет с пирожками, на лице — улыбка заботливой бабушки. Она прошла в квартиру, не дожидаясь приглашения, расцеловала внука, сунула ему пирожок и направилась прямиком на кухню, где Катя застыла с половником в руке.
— Катюша, я пирожков напекла, — свекровь хозяйничала так, словно это была её территория. Расставляла тарелки, резала хлеб, гремела чайником. — Где Дима? Спит ещё? Ну ничего, подождём.
Катя поняла: свекровь приехала не с пирожками. Она приехала на переговоры. И пирожки — это мягкая артиллерийская подготовка перед штурмом.
Дима вышел из спальни заспанный, в домашних штанах. Увидел мать — и снова включился «режим сына». Обнял, сел рядом, послушно жевал пирожок.
Нина Сергеевна выждала ровно столько, чтобы создать иллюзию непринуждённого семейного завтрака, и перешла к делу.
— Дети, я всю ночь не спала. Думала. Вы правы — двести тысяч много. Я уже нашла ресторанчик попроще, на сто пятьдесят. Артиста отменим. Но ноутбук Олежке — это святое, он ему для работы нужен, он собирается фрилансом заняться. Это шестьдесят. Итого двести десять. Но если мы с папой добавим тридцать от пенсии, остаётся сто восемьдесят. Димочка, ну неужели вы не осилите?
Катя поставила половник.
— Нина Сергеевна, — начала она спокойно, — сумма выросла, а не уменьшилась. Вы убрали артиста и прибавили ноутбук. Я правильно считаю?
Свекровь посмотрела на невестку тем особенным взглядом, каким смотрят на муху, севшую на праздничный торт.
— Катя, я с сыном разговариваю. Это семейное дело.
— Я тоже семья, Нина Сергеевна. И деньги, о которых вы просите, — это наш общий бюджет. В котором моя зарплата составляет больше половины.
Тишина повисла над столом. Мишка перестал рисовать и смотрел на взрослых круглыми глазами. Катя мягко попросила сына пойти поиграть в комнату. Мальчик ушёл, забрав пирожок.
— Вот именно поэтому, — свекровь понизила голос до шёпота, который был слышен, наверное, и на лестничной клетке, — вот поэтому я и говорю Диме: осторожнее с ней. Она всё считает, всё записывает. «Моя зарплата, мой вклад». Разве так в нормальных семьях живут? Я с папой пятьдесят лет, и ни разу не попрекнула его рублём!
— Потому что попрекать было нечем, — тихо сказал Дима.
Все замерли. Даже Нина Сергеевна. Дима смотрел в стол, но голос его не дрожал.
— Мам, папа всю жизнь работал на заводе. Ты — в библиотеке. Денег всегда было впритык. Мне зимние ботинки покупали в ноябре, когда уже снег лежал, потому что раньше не могли. Я не жалуюсь — так жили все. Но сейчас ты просишь у нас сто восемьдесят тысяч на праздник Олега, который за год зарабатывает меньше, чем Катя за два месяца. И при этом ты обижаешь мою жену, которая ни разу в жизни не отказала тебе в помощи. Кто привозил тебе лекарства, когда ты болела? Катя. Кто оплачивал ремонт в вашей ванной? Мы с Катей. Кто каждый месяц переводит вам десять тысяч просто так, «на витамины»? Катя. А ты приходишь в наш дом и говоришь, что она не семья?
Нина Сергеевна побледнела. Потом побагровела. Потом выпрямилась, натянула на лицо маску оскорблённого достоинства и сказала голосом, звенящим от обиды:
— Значит, вот как. Мать для тебя — пустое место. Променял на юбку. Она тебя настроила, я знаю. Она давно мне завидует, что я ближе к тебе. Что я тебя выносила, вырастила, а она пришла на готовенькое. Ну что ж, Дмитрий. Живи как знаешь. Но когда мне станет плохо — не приходи. И когда Олег перестанет с тобой общаться — не удивляйся. Это всё она, — свекровь ткнула пальцем в сторону Кати. — Она разрушила нашу семью.
Нина Сергеевна поднялась, схватила сумку и направилась к двери. Катя стояла у стены, скрестив руки. Ей хотелось закричать, объяснить, доказать, что ничего она не разрушала. Но она молчала. Потому что знала: с людьми, которые уже написали сценарий, спорить бесполезно.
Свекровь ушла, громко хлопнув дверью. В квартире запахло остывшими пирожками и обидой.
Дима сидел за столом, уронив голову на руки. Катя подошла, положила ладонь ему на плечо. Он поднял лицо — в глазах стояли не слёзы, а какая-то новая, непривычная ясность.
— Прости, — сказал он. — За то, что позволял этому тянуться так долго.
Катя села рядом. Они молчали. За стеной Мишка напевал какую-то песенку. Часы на стене тикали. Обычное субботнее утро, в которое что-то сломалось и что-то, может быть, впервые встало на место.
Через неделю Нина Сергеевна позвонила снова. Голос был уже другим — не медовым и не обиженным, а деловитым. Она сообщила, что юбилей Олега решили праздновать у них дома. Папа купит мяса, она напечёт пирогов, позовут соседей и пару друзей. Ноутбук Олег купит сам, когда заработает. «Фриланс подождёт».
— Вас ждём, — добавила свекровь после паузы. — Мишеньке я его любимые ватрушки сделаю.
Катя передала трубку Диме. Он ответил коротко: «Придём, мам». И Катя заметила, что в его голосе не было вины. Только спокойствие. Спокойствие человека, который наконец перестал разрываться между двумя берегами и выбрал тот, на котором стоит его собственный дом.
На юбилей они поехали всей семьёй. Мишка подарил дяде Олегу рисунок — кривоватого динозавра с надписью «С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ». Олег хмыкнул, но рисунок повесил на холодильник. Нина Сергеевна суетилась, накрывала стол, командовала мужем. Она ни разу за весь вечер не посмотрела на Катю с упрёком. Может быть, поняла что-то. А может, просто ждала нового повода. Но это было уже неважно.
По дороге домой, в машине, Мишка уснул на заднем сиденье. Дима вёл молча, одной рукой на руле, другой держа ладонь Кати.
— Знаешь, — сказал он, не отрывая глаз от дороги, — мне всю жизнь казалось, что любить маму — значит соглашаться. Что если я скажу «нет», то перестану быть хорошим сыном.
— А сейчас? — спросила Катя.
— А сейчас я понял, что хороший сын — это не тот, кто говорит «да» на всё. Это тот, кто не позволяет матери превращаться в человека, которого он перестанет уважать.
Катя сжала его руку. За окном мелькали фонари, ночной город дышал своей привычной жизнью. В машине было тепло, тихо и правильно. Впервые за долгое время — по-настоящему правильно.