Лифт не работал третью неделю. Объявление, которое повесили в первый день, уже успело намокнуть, порваться и теперь висело жалкой тряпочкой, на которую никто не обращал внимания. Анна остановилась на лестничной клетке между вторым и третьим этажом, перевела дух и прислонилась спиной к холодной стене. Восьмой этаж. Каждый вечер одно и то же.
Она посмотрела на часы. Половина девятого. С работы вырвалась пораньше, думала, успеет забежать в магазин, но начальник отдела перед самым уходом подписал бумаги на премию, и пришлось задержаться еще на час, чтобы оформить все правильно. Премия. Анна даже улыбнулась, вспоминая сумму. Хорошая премия. Если добавить её к тем деньгам, что лежат в тумбочке в конверте из-под муки, можно будет внести досрочное погашение. Еще один шаг, еще один взнос, и ипотека станет чуть легче. Десять лет. Десять лет она тащит эту лямку.
Анна оттолкнулась от стены и пошла дальше. На четвертом этаже из-за двери доносился запах жареной картошки и смех. Обычная жизнь обычных людей. У них дома, она знала, пахнет иначе. Там пахнет усталостью и дешевым растворимым кофе, который пьет свекровь, потому что он «быстрый и не надо возиться с туркой».
На площадке седьмого этажа она снова остановилась, но теперь уже не из-за одышки. Из-за двери их квартиры доносился голос Нины Петровны. Громкий, с металлическими нотками, которые Анна научилась распознавать с первого звука. Голос вещал что-то про «современную молодежь» и «ни стыда ни совести». Димы слышно не было.
Анна вздохнула, поправила сумку на плече и полезла в карман за ключами. Ключ провернулся в замке с трудом — опять заедает, надо смазать. Но когда?
В прихожей было темно. Свет горел только на кухне, оттуда же шел тот самый запах пережаренного лука и еще чего-то горелого. Анна скинула туфли, сунула ноги в тапки. Старые, разношенные, с протертым мехом внутри. Свои тапки. Она хотела купить новые, но все руки не доходили.
— Явилась, — раздалось из кухни.
Нина Петровна сидела за столом. Перед ней стояла чашка с темной жидкостью и лежало раскрошенное печенье. Свекровь даже не повернула головы, она смотрела в маленький телевизор, который стоял на холодильнике. По телевизору какая-то женщина в слезах рассказывала про измены мужа.
— Добрый вечер, Нина Петровна, — тихо сказала Анна, проходя на кухню. — А Дима где?
— В танки свои играет. Устал человек после работы, хочет отдохнуть, а не выслушивать тут, — свекровь наконец повернулась и окинула Анну взглядом с головы до ног. — Опять в этом ходишь? Сколько можно одну кофту носить? Совсем себя не уважаешь.
Анна посмотрела на свою кофту. Обычная серая кофта, мягкая, удобная. Она купила её пять лет назад на распродаже.
— Нормальная кофта, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я есть хочу. Там что-то осталось?
— Осталось, — хмыкнула свекровь и кивнула на плиту. — Я Диме пожарила котлеты. Он же мужчина, ему мясо нужно. А тебе, я думала, может, салатик какой сделать, легкий. Ты же у нас на работе целыми днями сидишь, фигуру беречь надо.
Анна подошла к плите. На сковороде лежали три подгоревшие котлеты. Рядом стояла кастрюля с остатками макарон. Она положила себе макарон и одну котлету, меньшую. Села за стол напротив свекрови.
— Я премию получила сегодня, — сказала Анна, чтобы хоть что-то сказать. — Хорошую.
— Премию? — Нина Петровна отложила печенье. — И много?
— Тридцать пять тысяч.
— Ого, — свекровь как-то странно хмыкнула. — А Дима говорил, у них на работе зарплату задерживают. Он переживает, между прочим. А ты тут с премиями. Ты бы лучше мужу отдала, а то ходит человек без денег, перебивается.
Анна положила вилку.
— Нина Петровна, я и так все платежи за квартиру тяну. И кредит. И коммуналку. Дима свои деньги только на себя тратит.
— На себя? — голос свекрови взлетел на октаву. — Он на репетиторстве копейки получает, детей учит, между прочим, благородным делом занимается! А ты считаешь? Ты в своем бухгалтерском деле совсем счета с людьми перепутала!
— Мам, ты чего кричишь?
В дверях кухни стоял Дмитрий. Он был в растянутых тренировочных штанах и футболке с пятном неизвестного происхождения. В руках он держал телефон, из которого доносились звуки стрельбы. Он даже не выключил игру, просто убавил звук.
— Ничего, сынок, — моментально сменила тон Нина Петровна. — Мы тут с Анной разговариваем. Она премию получила, рассказывает. Ты есть будешь? Я тебе котлетки пожарила, свеженькие.
— Буду, — Дима плюхнулся на стул рядом с матерью, даже не взглянув на жену. Анна сидела напротив, и между ними на столе стояла тарелка с её остывшими макаронами.
— Ань, налей мне чаю, — бросил Дима, не отрываясь от телефона.
Анна посмотрела на него. Она только что пришла с работы, уставшая, голодная. Он сидит в трусах уже неизвестно сколько часов.
— На столе чайник, — тихо сказала она. — Сам налей.
В кухне повисла тишина. Даже свекровь перестала жевать. Дима медленно поднял глаза от телефона.
— Ты чего?
— Ничего, — Анна встала и отнесла свою тарелку в раковину. — Я устала. У меня был тяжелый день.
— А у него день легкий? — встряла свекровь. — Он, между прочим, с детьми занимался, нервы трепал. А ты пришла и хамишь?
— Я не хамлю, — Анна повернулась к ним. Стояла у раковины, держась руками за холодный край. — Я просто прошу элементарного уважения. Я целый день на работе. Я ипотеку плачу. Я за этот ремонт, между прочим, тоже платила. А прихожу домой и слышу только, что я плохо одета, плохо выгляжу и еще должна чай наливать.
— Ой, смотрите на неё, — свекровь картинно закатила глаза. — Ипотеку она платит. А кто, думаешь, квартиру выбирал? Кто с риелторами договаривался? Я! Кто Диму уговорил на эту ипотеку подписаться? Я! А ты просто пришла и деньги дала. Деньги — это не главное.
— А что главное? — Анна чувствовала, как внутри закипает злость. Та самая злость, которую она привыкла гасить в себе годами. — Что главное, Нина Петровна?
— Главное — семья, — торжественно произнесла свекровь. — А ты семью не уважаешь. Ты только о себе думаешь. Вон, кружку твою я разбила, так ты даже не заметила. Плевать тебе на домашний уют.
Анна замерла. Потом медленно подошла к мусорному ведру, открыла крышку и заглянула внутрь. На самом верху, среди картофельных очистков и пустых пачек из-под молока, лежали осколки. Синие осколки с золотым ободком. Её кружка. Та, что она купила на первой студенческой стипендии. Та, из которой пила чай, когда они только въехали в эту квартиру. Та, которую Дима когда-то назвал «уютной».
— Зачем? — тихо спросила Анна, не оборачиваясь. — Зачем вы её разбили?
— Случайно, — фыркнула свекровь. — Задела локтем. Она старая была, треснутая. Нечего из-за хлама переживать. Купишь себе новую, модную. Вон, в магазинах красивые продаются.
Анна закрыла крышку мусорного ведра. Выпрямилась. Посмотрела на мужа. Дима снова уткнулся в телефон, но по тому, как он нервно тыкал пальцем в экран, было видно — он всё слышит.
— Дима, — позвала Анна. — Ты слышишь?
— А? — он поднял голову. — Чего?
— Мама твоя разбила мою кружку.
— Ну разбила и разбила, — пожал он плечами. — Новую купим. Не кричи.
— Я не кричу, — Анна глубоко вздохнула. Ей вдруг стало холодно, хотя на кухне было жарко от работающей плиты. — Я просто хочу, чтобы в моем доме уважали мои вещи.
— В твоем доме? — Нина Петровна встала из-за стола. — Это пока твой дом. Или ты забыла, что половина здесь Димы? И вообще, без него бы тебе ипотеку не дали.
— Я плачу ипотеку! — голос Анны сорвался. — Я! Десять лет! А он...
— А что он? — перебила свекровь, подходя почти вплотную. — Он мужчина! Он глава семьи! А ты кто? Ты пришла, родить не смогла, денег принесла и думаешь, что всё тебе можно?
Анна отшатнулась. Это была запретная тема. Та тема, которую они никогда не обсуждали вслух. Врачи сказали, что проблема не в ней, но свекровь с первого дня твердила: «Бесплодная порода».
— Мама, хватит, — вдруг подал голос Дима. Но как-то вяло, без напора. — Аня, иди отдохни. Правда, чего вы раскричались.
Анна посмотрела на него. Он сидел, развалившись на стуле, и снова смотрел в телефон. Игра не выключалась, стрельба продолжалась.
Она вышла из кухни. Прошла по коридору мимо вешалки, где висела её куртка, мимо полки, где стояли её книги, которые свекровь называла «макулатурой». Зашла в спальню.
Это была их с Димой спальня. Когда-то они выбирали обои вместе, спорили, какой цвет лучше. Сейчас обои выцвели, на стене висело зеркало в тяжелой раме, которое притащила свекровь («антикваритет, украшение»), и оно совсем не вписывалось.
Анна села на кровать. В комнате пахло Димыми носками и теми самыми духами свекрови, резкими, старческими. Она легла на спину и закрыла глаза. В ушах всё ещё звучало: «Ты кто? Ты пришла...»
Она вспомнила, как они покупали эту квартиру. Как она, двадцатипятилетняя дурочка, верила, что всё будет хорошо. Как они с Димой стояли в пустой комнате и мечтали, где будет детская. Как он обнимал её и говорил: «Прорвемся, Анюта. Мы же вместе».
Где теперь этот Дима? И есть ли он вообще?
Скрипнула дверь. Вошел Дима. Сел на край кровати, положил руку ей на ногу.
— Ань, ты чего? Ну мать, она пожилая, у неё характер тяжёлый. Ты не обращай внимания.
Анна открыла глаза и посмотрела на него. На его небритое лицо, на уставшие глаза, на руки, которые давно ничего тяжелее телефона не держали.
— Дима, — тихо сказала она. — Я премию получила. Тридцать пять тысяч. Если добавить к тем, что у нас отложены, можно закрыть часть ипотеки. Почти полгода платежей.
— Ага, — кивнул он, но в глазах не загорелось ничего. — Это хорошо. Слушай, а дай мне пять тысяч? Мне на игру новую надо, там скидка сегодня последний день.
Анна села на кровати.
— Какую игру?
— Ну, компьютерную. Стратегия. Я давно хотел, а тут скидка. Всего пять тысяч. Ты же премию получила, поделись.
— Дима, я эти деньги на ипотеку хотела, — медленно проговорила Анна. — Ты сам знаешь, нам каждый рубль важен. Ты же не работаешь почти...
— Как это не работаю? — он отдёрнул руку. — Я репетиторством занимаюсь! Это работа. Просто она не такая денежная, как твоя бухгалтерия. Но я, между прочим, детей учу, вкладываю в будущее.
— Ты занимаешься два раза в неделю с тремя учениками. Это тысяча рублей в час. Если посчитать, то...
— Ах, ты считать начала? — Дима встал. — Ты всегда считаешь! Я, между прочим, мужчина, и не обязан перед тобой отчитываться!
— Я не прошу отчитываться, — Анна тоже встала. — Я прошу понять. Нам тяжело. Ипотека висит. Твоя мама живёт с нами, и я её содержу тоже, между прочим. Продукты, лекарства...
— Моя мама не просила её содержать! — перебил Дима. — Она живёт в доме своего сына! Имеет право!
— В нашем доме, — тихо поправила Анна. — Который я оплачиваю.
Дима посмотрел на неё долгим взглядом. Взгляд был странным. Анна не поняла его значения. В нём не было злости, не было обиды. В нём было что-то другое. Что-то, отчего ей стало не по себе.
— Ладно, — вдруг легко согласился он. — Не давай пять тысяч. Я понял. Спокойной ночи.
Он вышел из спальни. Анна слышала, как скрипнула дверь в зал, где на раскладушке спала свекровь. Потом приглушённые голоса. Потом тишина.
Она легла обратно на кровать. Спать не хотелось. В голове крутились цифры, платежи, проценты. И кружка. Синяя кружка с золотым ободком. Она вспомнила, как покупала её в студенчестве, как несла домой, бережно замотав в шарф, потому что боялась разбить. А свекровь разбила. Случайно. Задела локтем.
Анна повернулась на бок и посмотрела на тумбочку. Там, в конверте из-под муки, лежали деньги. Накопления за два года. Почти двести тысяч. Они собирали их на досрочное погашение. Общие деньги. Точнее, её деньги, потому что Дима из своих репетиторских приносил домой только на сигареты и иногда на продукты.
Завтра она переведёт их на счёт. Вместе с премией. И тогда до конца ипотеки останется всего ничего.
С этой мыслью Анна закрыла глаза и провалилась в тяжёлый, без снов, сон.
Утром она ушла рано. Дима ещё спал, свекровь гремела на кухне посудой, но выходить из комнаты Анна не стала. Быстро умылась, оделась и выскользнула за дверь. Лифт так и не работал. Спускаться пешком было легче, чем подниматься.
Весь день на работе она была сама не своя. Смотрела в цифры, но видела перед собой осколки синей кружки. Позвонила Свете, подруге, с которой дружила ещё с института. Рассказала про вчерашнее.
— Ань, бросай ты его, — сказала Света. — Сколько можно? Ты пашешь как лошадь, а они там сидят на твоей шее. Свекровь эту твою я вообще терпеть не могу. Она же тебя жить со свету сживёт.
— Куда я пойду? — вздохнула Анна. — Квартира общая. Ипотека. Если разведёмся, делить всё это... Я столько лет вложила.
— А если не разведёшься, ещё столько же вложишь и ничего не получишь, — резонно заметила Света. — Ладно, давай, я на работу побежала. Вечером наберу.
Анна убрала телефон и посмотрела на монитор. Перед ней были платёжные поручения. Она зашла в интернет-банк, чтобы перевести деньги на ипотечный счёт. Ввела код, подтверждение... И замерла.
Она смотрела на экран и не верила своим глазам. Счёт, на который она десять лет переводила деньги, был закрыт. Вместо него висело какое-то уведомление, что кредитный договор изменён, и для уточнения информации нужно обратиться в отделение банка.
Сердце ухнуло вниз. Этого не могло быть. Она вчера проверяла, всё было нормально.
Анна набрала номер банка. Долгие гудки, автоответчик, потом оператор. Она объяснила ситуацию, назвала номер договора, паспортные данные. Оператор попросил подождать. Минута, две, три. Музыка в трубке казалась похоронным маршем.
— Соединяю с ведущим специалистом, — сказал оператор.
Новый голос, женский, официальный.
— Анна Сергеевна? По вашему кредитному договору произведены изменения. Третьего числа текущего месяца была подана заявка на рефинансирование и смену заёмщика. Кредит переоформлен на другое лицо.
— Что? — Анна не верила своим ушам. — На кого? Кто подавал заявку?
— Заявка подавалась через личный кабинет, с вашего телефона, по доверенности. Новый заёмщик — Нина Петровна, ваша мать? Или свекровь? В документах указано родство.
В ушах зашумело. Анна сжала трубку так, что побелели костяшки.
— Как это возможно? Я не подавала никаких заявок. Я лежала в больнице третьего числа! Я была в реанимации!
В трубке повисла пауза.
— Вам необходимо срочно приехать в отделение с паспортом и написать заявление. Если сделка была совершена мошенническим путём, мы подключим службу безопасности.
Анна положила трубку. Посмотрела на монитор. Перед глазами всё плыло.
Она вспомнила вчерашний взгляд Димы. Странный, чужой. И голоса за стеной, когда он вышел от неё и пошёл к матери. И разбитую кружку. И фразу: «Ты считаешь?»
Они провернули это, пока она была под наркозом. Пока врачи боролись за её жизнь, её муж и его мать боролись за квартиру.
Анна встала из-за стола, подошла к окну и упёрлась лбом в холодное стекло. За окном шёл дождь. Мелкий, противный, ноябрьский. Люди бежали по улице с зонтами, прятались под козырьками. Обычная жизнь обычных людей.
А её жизнь только что разбилась. Как та синяя кружка. На мелкие осколки.
Она не помнила, как вышла из офиса. Помнила только, что шёл дождь, холодные капли били в лицо, а она шла и шла, не разбирая дороги. В сумке тренькал телефон, но она не слышала. Перед глазами стояли цифры на экране, голос оператора, слово «рефинансирование», которое резало слух хуже любого мата.
Очнулась Анна только когда ноги принесли её к подъезду. Своему подъезду. Она подняла голову и посмотрела на окна восьмого этажа. Там горел свет. Они были там. Сидели, пили чай, радовались. А она стояла под дождём, промокшая до нитки, и не могла заставить себя войти.
В кармане снова зажужжал телефон. Анна достала его, посмотрела на экран. Света. Восемь пропущенных. Она нажала на зелёную кнопку.
— Аня! Ты где? Я уже в полицию хотела звонить! — голос Светы был встревоженным, почти истеричным. — Что случилось? Почему ты трубку не берёшь?
Анна открыла рот, чтобы ответить, но из горла вырвался только сип. Она попробовала снова, но слова не шли. Горло сдавило спазмом, и вдруг она почувствовала резкую, пронзительную боль в животе. Такую сильную, что ноги подкосились.
— Аня! Аня, что с тобой? Ты где? — кричала Света из трубки.
— Домой... пришла... — прошептала Анна, сползая по стене подъезда на холодный пол. — Света... мне плохо...
Телефон выпал из рук. Перед глазами поплыли круги, сначала жёлтые, потом чёрные. Где-то далеко открылась дверь, кто-то крикнул: «Женщина, вам плохо?», но Анна уже не могла ответить. Боль схватила внутренности раскалёнными клешнями и сжала так, что невозможно было дышать.
Очнулась она от белого света. Резкого, бьющего прямо в глаза. Анна зажмурилась и попробовала пошевелиться. Не смогла. Тело было ватным, чужим, не слушалось.
— Очнулась? Ну, здравствуй, голубушка, — раздался голос откуда-то сбоку. — Лежи, лежи, не дёргайся. Тебе операцию сделали, сейчас отдыхать надо.
Анна с трудом повернула голову. Рядом стояла пожилая женщина в белом халате, медсестра, и смотрела на неё с профессиональным спокойствием.
— Операцию? — голос прозвучал как чужой, хриплый и слабый.
— Прободная язва, — кивнула медсестра. — Привезли тебя в третьей стадии, едва откачали. Хорошо, подруга твоя скорую вызвала, успели. Ты, милая, как вообще до такого дожила? Желудок в хлам, нервное истощение. Работаешь много?
Анна попробовала осмыслить услышанное. Язва. Операция. Она вспомнила подъезд, холодный пол, боль. И вспомнила, что было до этого. Банк. Кредит. Дима. Свекровь.
— Сколько я здесь? — спросила она, пытаясь приподняться.
— Лежи, кому говорю! — прикрикнула медсестра. — Третьи сутки пошли. В реанимации ты была, в себя не приходила. Сейчас в обычную палату перевели, но если будешь дёргаться, обратно отправим.
Трое суток. Три дня. Анна закрыла глаза и попыталась вспомнить, что было три дня назад. Был вечер, она говорила со Светой по телефону, потом пошла к подъезду... Ах да. Дождь. Она стояла под дождём.
— Ко мне кто-нибудь приходил? — спросила она, не открывая глаз.
— Подруга твоя приходила, Света, — ответила медсестра. — Каждый день прибегала, сидела тут, пока не выгонят. А больше никого. Мужа нет? Ты замужем?
Анна промолчала. Муж. Интересно, знает ли Дима, что она в больнице? Скорая же приезжала, должны были сообщить. Или нет?
— А где мои вещи? — спросила она. — Телефон?
— В тумбочке всё, — медсестра кивнула на маленькую тумбочку у кровати. — Но ты сейчас не до телефонов, тебе спать надо. Организм восстанавливается. Давай, закрывай глаза.
Но Анна не могла спать. Как только медсестра ушла, она с трудом, превозмогая слабость и боль в разрезанном животе, дотянулась до тумбочки, открыла дверцу и нащупала телефон. Экран засветился. Тридцать семь пропущенных от Светы. Два от неизвестного номера (наверное, скорая или больница). И ни одного от Димы.
Она нажала на вызов Светы.
— Аня! — подруга ответила после первого гудка. — Аня, боже мой, ты очнулась! Я сейчас приеду, я через полчаса буду! Лежи, не вставай, я бегу!
— Света, подожди, — остановила её Анна. — Что случилось? Как я здесь оказалась?
— Ты в подъезде сознание потеряла, — быстро заговорила Света. — Я по телефону услышала, что ты падаешь, сразу в скорую позвонила, адрес сказала. Сама примчалась, а тебя уже увозили. Я за ними в больницу, думала, всё, конец... Аня, у тебя язва прорвалась, перитонит начинался, врачи сказали, ещё бы час — и всё. Ты как сейчас? Что болит?
— Всё болит, — честно ответила Анна. — Света, а Дима... он был?
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Я ему звонила, — наконец сказала Света. — В первый же день. Трубку взяла его мать. Я сказала, что ты в реанимации, что нужно приехать, документы подписать. А она... она сказала: «Мы сейчас заняты, пусть врачи сами разбираются». И бросила трубку. Я потом ещё звонила, Диме на мобильный. Он ответил один раз, сказал: «Да что я там сделаю? Врачи сами знают. Я ей потом позвоню». И отключился. Больше трубки не берут.
Анна слушала и чувствовала, как внутри, где-то рядом с зашитой язвой, разрастается холод. Не боль, нет. Что-то другое. Ледяная пустота.
— Аня, — осторожно спросила Света. — А что случилось в тот день? Почему ты под дождём стояла? Ты же с работы звонила, плакала, ничего не говорила. Что произошло?
— Они квартиру отобрали, — тихо сказала Анна. — Пока я в реанимации была в первый раз. Нет, не в первый. Ты не знаешь. Я за день до того, как упасть, узнала. Они ипотеку переоформили на свекровь. По доверенности. По моей доверенности, которую я когда-то Диме подписала, дура.
В трубке зашипело — видимо, Света переводила дыхание.
— То есть... — медленно проговорила подруга. — То есть, пока ты здесь лежала без сознания, они...
— Да, — перебила Анна. — Они меня добивали. Но не знали, что я уже знаю. Я узнала до того, как упасть. В банке. И пошла домой, чтобы... чтобы не знаю зачем. Сказать им? Убить? Просто посмотреть им в глаза? А потом эта боль...
— Аня, — голос Светы стал твёрдым, как сталь. — Ты сейчас лежи и поправляйся. Никуда не ходи, ничего не делай. Я сама схожу к ним. Я поговорю.
— Не надо, — устало сказала Анна. — Всё равно не поймут. Им плевать.
— Вот и посмотрим, как им плевать, когда я участковому расскажу, что они имущество у больной женщины украли, — отрезала Света. — Лежи. Я скоро буду.
Она положила трубку, а Анна ещё долго смотрела в белый потолок. Мысли путались, в голове был туман, но одна мысль билась настойчиво, как муха о стекло: «За что? Что я им сделала?»
Через три дня её выписали. Света приехала на такси, помогла собрать вещи, поддерживала под руку, когда Анна, с трудом переставляя ноги, шла к машине. Живот болел, швы стягивали кожу, но внутри было ещё больнее.
— Может, ко мне поедем? — предложила Света. — Поживёшь пока, отойдёшь. А к ним потом сходишь, когда силы будут.
— Нет, — покачала головой Анна. — Вещи мои там. Документы. Надо забрать.
Света хотела возразить, но посмотрела на подругу и промолчала. Глаза у Анны были странные. Пустые и одновременно твёрдые. Так смотрят люди, которые прошли через точку невозврата и теперь уже ничего не боятся.
Машина остановилась у знакомого подъезда. Лифт так и не работал. Анна посмотрела на лестницу, ведущую вверх, и сглотнула.
— Давай я одна схожу, — снова предложила Света. — Ты не дойдёшь.
— Дойду, — сказала Анна и поставила ногу на первую ступеньку.
Она поднималась долго. Останавливалась на каждой площадке, хваталась за перила, ждала, пока перестанет кружиться голова. Света шла сзади, готовая подхватить в любой момент. На пятом этаже Анна побледнела так, что пришлось посидеть на подоконнике. Но она встала и пошла дальше.
Дверь квартиры была не заперта. Анна толкнула её и вошла. Из кухни доносились голоса. Дима и Нина Петровна о чём-то спорили, но, услышав шаги, замолчали.
Первой вышла свекровь. Увидела Анну, и на её лице не дрогнул ни один мускул. Только глаза на секунду блеснули чем-то похожим на торжество.
— Явилась, — сказала она будничным тоном. — А мы уж думали, ты там и останешься. Чего пришла?
— За вещами, — тихо ответила Анна. Голос звучал слабо, но ровно.
Из кухни вышел Дима. Он был в тех же трениках, с тем же телефоном в руках. Увидел жену, и лицо его странно дёрнулось. Не то испуг, не то раздражение.
— Ань, ты чего... — начал он, но свекровь перебила:
— Вещи её уже собраны. Всё, что её, мы в коридор вынесли. Забирай и уходи.
Анна прошла в прихожую и остановилась. У стены стояли три больших сумки. Старые, потрёпанные, которые она помнила ещё с тех времён, когда они с Димой переезжали в эту квартиру. Сумки были застёгнуты, но из одной торчал край её любимого пледа, связанного бабушкой.
— Я хочу проверить, всё ли вы положили, — сказала Анна и шагнула к сумкам.
— Ничего там твоего нет, — резко сказала свекровь. — Всё, что нажито, здесь остаётся. Забрала только шмотки свои. И то по доброте душевной.
Анна медленно обвела взглядом прихожую. На вешалке висели только куртки Димы и пальто свекрови. Её пальто, новое, купленное всего месяц назад, исчезло. На полке обувь — её сапоги, зимние, почти новые, тоже отсутствовали. Рядом с сумками стояли только её старые разношенные тапки.
— Где моё пальто? — спросила Анна. — Где сапоги?
— Продадим, — спокойно ответила свекровь. — Там деньги за них нужнее будут. А ты себе новые купишь, раз такая богатая, с премиями.
Анна повернулась к Диме. Он стоял, вжав голову в плечи, и смотрел в пол.
— Дима, — позвала она. — Ты чего молчишь?
Он поднял глаза. В них было что-то жалкое, просящее. Но когда он открыл рот, сказал совсем не то, что она ожидала.
— Аня, ты уходи. Правда. Так будет лучше. Мы с мамой поговорили, решили. Ты сама по себе, мы сами по себе. Квартира теперь мамина, она всё правильно оформила. А ты... ну, найдешь себе что-нибудь.
Анна смотрела на него и не верила своим ушам. Этот человек, с которым она прожила десять лет, за которого она платила ипотеку, которого кормила и одевала, стоял сейчас и спокойно говорил ей уходить.
— Ты понимаешь, что я только из больницы? — тихо спросила она. — Что у меня швы даже не сняли? Что я идти нормально не могу?
— Это твои проблемы, — вмешалась свекровь. — Нечего было на работе надрываться, надо было мужем заниматься. А то карьера ей, деньги, ипотека. Вот и доипотечилась. Иди теперь, лечись, где хочешь.
Анна сделала шаг вперёд, к Диме. Он отшатнулся, как от прокажённой.
— Десять лет, — сказала Анна, глядя ему прямо в глаза. — Десять лет я тянула эту ипотеку. Я пахала, как лошадь. Я тебе зубы лечила, я твоей матери лекарства покупала. Я новый холодильник купила, когда старый сломался. Я... я тебя любила, дура.
Дима молчал. За него ответила свекровь.
— Любовь любовью, а квартиру мы тебе не отдадим, — отрезала она. — Иди, пока по-хорошему. А то милицию вызовем, скажем, что врываешься, угрожаешь.
Анна посмотрела на неё. На эту женщину, которая десять лет портила ей жизнь, пилила её, уничтожала по кусочкам. И вдруг поняла, что злости нет. Есть только огромная, всепоглощающая усталость.
— Тапки, — сказала она. — Мои тапки. Я их заберу.
Свекровь хмыкнула, но промолчала. Анна нагнулась (живот пронзило болью, она закусила губу), взяла старые разношенные тапки и бросила их в сумку, которая была открыта.
— Подожди, — вдруг подал голос Дима.
Анна замерла. Она обернулась с надеждой. Может, очнулся? Может, скажет, что это всё ошибка, что он любит, что мать заставила?
Дима подошёл к ней. Протянул руку. И вытащил из сумки тапки.
— Это не твоё, — сказал он, не глядя ей в глаза. — Твоё здесь только это.
Он нагнулся, поднял с пола старую резиновую калошу, которую Анна использовала как обувь для дачи, и сунул ей в руку. Потом кивнул матери, развернулся и ушёл в комнату.
Анна стояла с калошей в руке и смотрела на закрывшуюся дверь. Свекровь стояла рядом и улыбалась. Торжествующе, открыто.
— Ну, чего стоишь? — спросила она. — Иди. И не возвращайся. Слышишь? Твоё здесь только эти тапки. Всё остальное — наше.
В прихожую вышла Света. Она ждала на лестнице, но, видимо, услышала голоса и зашла.
— Аня, пошли, — твёрдо сказала она. — Не разговаривай с ними. Пошли.
Она взяла две самые большие сумки, Анна с трудом подняла третью. Калошу она сунула в карман куртки. На пороге обернулась.
— Вы пожалеете, — тихо сказала она. — Когда-нибудь вы об этом пожалеете.
— Ага, — усмехнулась свекровь. — Прямо сейчас и начнём. Дверь закрой с той стороны.
Дверь захлопнулась. Анна стояла на лестничной площадке, прижимая к себе сумку, и смотрела на облупившуюся краску на двери, за которой осталась её жизнь.
— Пойдём, — позвала Света. — Пойдём, Аня. Я тебя не брошу.
Они начали спускаться. На четвёртом этаже Анна остановилась. Прислонилась к стене. И вдруг заплакала. Не красиво, не тихо, а навзрыд, как ребёнок, у которого отняли самую любимую игрушку.
— Аня, Анечка, не надо, — Света обняла её, прижала к себе, гладила по голове. — Не надо. Ты сильная. Ты всё сможешь. Мы придумаем что-нибудь.
— Я ничего не могу, — сквозь слёзы бормотала Анна. — Света, я ничего не могу. У меня ничего нет. Даже тапок своих нет.
— Есть, — твёрдо сказала Света. — У тебя есть я. И есть эти твари, которые ещё пожалеют. Всё, пошли. Сейчас дойдём до машины, поедем ко мне, я тебя чаем напою, спать уложу. А завтра будем думать.
Она подхватила сумку, взяла Анну под руку, и они пошли вниз. Медленно, шаг за шагом, прочь от квартиры, где Анна оставила десять лет своей жизни.
Света жила в старом фонде, в двухкомнатной квартире на первом этаже хрущёвки. Потолки низкие, батареи чуть тёплые, зато свой отдельный вход со двора и соседи тихие, в основном старики. Анна сидела на продавленном диване, укутанная в шерстяной плед, и смотрела в одну точку. Перед ней на журнальном столике стояла кружка с остывшим чаем. Света суетилась рядом, то подкладывала подушку, то поправляла плед, то снова уходила на кухню и возвращалась с чем-нибудь съестным.
— Ты поешь, Ань, — уговаривала она. — Тебе силы нужны. Вон, врач сказал, питание должно быть регулярным, диета, всё такое. Я суп сварила, куриный, лёгкий. Давай принесу?
— Не хочу, — тихо ответила Анна. Голос звучал ровно, без интонаций, будто говорила не она, а записанное на плёнку сообщение.
— Ну хоть глоток чая сделай, — не отставала Света. — Совсем холодный уже. Я согрею новый.
Анна не отвечала. Она смотрела в окно, за которым был виден только занесённый снегом куст сирени и часть помойки с переполненными баками. Снег пошёл сразу после того дождя, резко ударил мороз, и теперь город застыл в ледяной корке.
Прошло три дня с тех пор, как она вышла из больницы. Три дня, как она сидела на этом диване, почти не вставая, не разговаривая, не реагируя на внешний мир. Света отпросилась с работы, взяла отпуск за свой счёт, чтобы быть рядом. Она боялась оставлять подругу одну. Всё время казалось, что та встанет и пойдёт куда-нибудь, сделает что-нибудь с собой.
— Ань, — снова позвала Света, присаживаясь рядом. — Может, поговорим? Ты молчишь третьи сутки. Я уже сама с тобой разговариваю, как с куклой. Скажи хоть слово.
Анна медленно перевела взгляд с окна на подругу. Глаза у неё были сухие и странно блестящие. Не лихорадочным блеском, а каким-то другим, пустым.
— О чём говорить? — спросила она. — Я всё сказала в тот день. Им сказала. Себе сказала. Больше нечего.
— Как нечего? — всплеснула руками Света. — Ты десять лет жизни в эту квартиру вбухала! Десять лет! Ты каждую копейку туда носила, каждую стенку своими руками красила, каждую плитку в ванной выбирала! И ты хочешь сказать, что им это просто так отдашь?
— А что я сделаю? — в голосе Анны появились нотки живые, но горькие. — Они всё законно оформили, Света. Свекровь теперь собственница. У неё документы есть. А у меня — только калоша дырявая и три сумки с тряпками. И здоровье, которого почти не осталось.
— Какое там законно? — возмутилась Света. — Ты в реанимации лежала, без сознания! Какая доверенность? Ты когда её подписывала?
Анна задумалась. В памяти всплыл размытый эпизод. Год, нет, два года назад. Дима тогда пришёл с работы возбуждённый, сказал, что нужно подписать какие-то бумаги для оформления субсидии. Якобы государство даёт деньги на ремонт, если есть доверенность на мужа, чтобы он мог ходить по инстанциям.
— Помню, — медленно проговорила Анна. — Он принёс какие-то листы, сказал, что это для субсидии. Я даже не читала. Устала очень, с работы пришла поздно. Он сказал: ставь подписи здесь и здесь. Я поставила.
— Идиотка, — беззлобно сказала Света. Но тут же поправилась: — Прости, Ань. Я не тебя имею в виду. Я ситуацию. Ты доверяла ему, это нормально. А он оказался...
— Он оказался тем, кем был всегда, — перебила Анна. — Слабым человеком. Я просто не хотела этого видеть. Мать всегда им управляла. Всегда. А я думала, что любовь сильнее. Дура.
Она замолчала. Света тоже молчала, боясь спугнуть момент, когда подруга начала говорить.
— Знаешь, что самое обидное? — вдруг спросила Анна, поворачиваясь к ней. — Не квартира. Не деньги. Кружка. Та, синяя. Ты помнишь её?
— Помню, — кивнула Света. — Ты её с первого курса таскала. Говорила, что она счастливая.
— Она и была счастливая, — Анна усмехнулась, но в глазах стояли слёзы. — Я из неё чай пила, когда мы с Димой первый раз поцеловались. Из неё же пила, когда в эту квартиру въехали. Она всегда была со мной. А она её разбила. Специально. Я видела её глаза. Она не случайно. Она специально взяла и разбила мою жизнь. По кусочкам.
Света подсела ближе, обняла подругу за плечи. Анна не сопротивлялась, но и не прильнула к ней. Сидела ровно, будто деревянная.
— Ань, — тихо сказала Света. — А документы у тебя остались? Квитанции об ипотечных платежах, договор, бумаги какие-нибудь?
— В тумбочке всё было, — ответила Анна. — В спальне, в моей тумбочке. Где конверт с деньгами лежал.
— Деньги тоже там? — насторожилась Света.
— Там, — кивнула Анна. — Двести тысяч почти. На досрочное погашение копила. Два года собирала, по копейке.
Света вскочила с дивана.
— Аня! Ты что молчала? Там же деньги! Твои деньги! Надо забирать!
— Как я заберу? — Анна посмотрела на неё с тоской. — Они меня на порог не пустят. Скажут, что ничего не брали. Или что это их деньги.
— А ты через милицию, — загорячилась Света. — Участкового вызови, понятых. Это же кража!
— Какая кража, Света? — Анна покачала головой. — Я сама ушла. Никакого заявления не писала. Они скажут, что я добровольно всё оставила. А про деньги скажут, что никогда их не видели. Что у меня и доказательств нет.
— А квитанции? Ты же снимала деньги, наверное, в банкомате? Чеки сохранились?
Анна задумалась. Чеки она всегда выбрасывала. Боялась, что Дима найдёт и спросит, зачем она копит. Она прятала конверт в тумбочке, под стопкой старых простыней.
— Нет чеков, — тихо сказала она. — Я наличными копила. С каждой зарплаты понемногу откладывала.
Света опустилась обратно на диван. Минуту сидела молча, потом хлопнула себя по коленям.
— Ладно. Деньги — это потом. Сейчас главное — документы. Если у тебя есть хоть какие-то бумаги, подтверждающие, что ты платила ипотеку, мы можем попробовать оспорить сделку.
— Где они? — горько усмехнулась Анна. — В той же тумбочке. Вместе с деньгами.
— А в электронном виде? — не сдавалась Света. — Ты же современный человек, у тебя телефон, компьютер. Может, в почте что-то сохранилось? В облаке? Ты же говорила, банк присылает выписки на электронку.
Анна смотрела на подругу и чувствовала, как в груди что-то slowly, медленно, начинает оттаивать. Света права. Она всегда была права. Надо не сидеть и плакать, надо действовать.
— Дай телефон, — попросила она.
Света метнулась к тумбочке, принесла Аннин мобильный, который всё это время лежал на зарядке. Анна взяла его дрожащими пальцами, разблокировала, зашла в почту.
Писем от банка было много. Она пролистывала их одно за другим — ежемесячные отчёты, напоминания о платежах, поздравления с Новым годом от финансового учреждения. Вот оно. Выписка за прошлый месяц. И за позапрошлый. И за все годы, сколько она платила.
— Есть, — выдохнула Анна. — Все выписки здесь.
— Давай смотреть, — Света придвинулась ближе.
Они открыли самую свежую выписку. Номер договора, сумма остатка, дата последнего платежа. Всё сходилось.
— А теперь смотри, — Света ткнула пальцем в экран. — Дата последнего платежа — пятое число. Ты платишь всегда пятого?
— Всегда, — кивнула Анна. — Как зарплату получу, так и плачу.
— А сейчас какое число? — спросила Света.
— Двадцатое, — не поняла Анна.
— Вот! — Света торжествующе подняла палец. — Если они переоформили кредит третьего числа, как тебе в банке сказали, то пятого числа платить должна была уже свекровь. Но платила ты. Понимаешь? Ты внесла платеж после того, как кредит переоформили на другое лицо. Это нарушение. Банк не должен был принимать платеж от тебя, если заёмщик уже другой.
Анна смотрела на экран и пыталась осмыслить услышанное. Юридические тонкости всегда были для неё тёмным лесом. Но Света мыслила логически.
— Значит, есть шанс? — спросила она с робкой надеждой.
— Шанс есть всегда, — твёрдо сказала Света. — Но одной тебе не справиться. Нужен хороший адвокат. Или хотя бы юрист, который в таких делах разбирается.
— У меня денег нет, — напомнила Анна. — Совсем. На карте тысячи три осталось. На лечение потратила.
— У меня есть, — отрезала Света. — Не много, но на консультацию хватит. Я знаю одного парня, мы вместе учились. Он сейчас в юридической конторе работает, специализируется на жилищных спорах. Я ему позвоню.
Она уже доставала свой телефон, когда Анна остановила её руку.
— Подожди, — сказала Анна. — Я должна сама туда сходить. К ним. В ту квартиру.
— Зачем? — удивилась Света. — Чтобы они тебя ещё раз унизили?
— Чтобы посмотреть им в глаза, — ответила Анна. — Я тогда была слабая, только из больницы. Сейчас я хотя бы сидеть могу и думать. Я хочу увидеть, как они живут с моими деньгами. Хочу запомнить это.
Света хотела возразить, но, взглянув на подругу, поняла: бесполезно. В глазах Анны зажглось что-то новое. Пока ещё робкое, похожее на огонёк спички на ветру, но это уже не была та пустота, которая была три дня назад.
— Хорошо, — согласилась Света. — Только я с тобой пойду. Одна я тебя не пущу.
— Идём, — кивнула Анна.
Одевались молча. Анна натянула старые джинсы, которые Света одолжила, потому что свои вещи остались в сумках, которые они так и не разобрали. Сверху — свитер, тоже Светин, чуть великоватый. Куртка — своя, та, что была в сумках, мятая, но чистая.
На улице морозило. Дорогу замело, тротуары не чищены, пришлось идти медленно, держась друг за друга. Анна дышала морозным воздухом и чувствовала, как проясняется в голове. Первый раз за много дней она вышла на улицу не в больницу и не оттуда, а по делу.
До её бывшего дома добрались за полчаса. Лифт так и не работал. Анна посмотрела на лестницу и стиснула зубы.
— Дойду, — сказала она, предвосхищая вопрос Светы. — Медленно, но дойду.
Поднимались долго. На каждой площадке Анна останавливалась, переводила дух, прижимала руку к животу, где ныли швы. Света молчала, только поддерживала под локоть.
На восьмом этаже Анна остановилась перед дверью. Изнутри доносились голоса. Дима и Нина Петровна снова о чём-то спорили. Анна прислушалась.
— Я не пойду, мама, — говорил Дима. — Сама иди.
— Ах ты тряпка! — шипела свекровь. — Я для кого старалась? Для тебя! А ты теперь нос воротишь? Она тебе не пара, я тебе говорила? Говорила. А ты не слушал. Вот теперь и расхлёбывай.
— Ничего я не расхлёбываю, — огрызнулся Дима. — Всё нормально. Квартира наша. Деньги её мы забрали. Чего ещё?
— А то, — голос свекрови стал тише, Анна еле разбирала слова, — что она в суд может подать. Юристы эти... адвокаты. Они всё перевернут.
— Не подаст, — уверенно сказал Дима. — Куда ей? Здоровья нет, денег нет. Сдохнет где-нибудь в подворотне, и делов.
Анна замерла. Слова мужа ударили сильнее, чем любая пощёчина. Сдохнет. Он сказал «сдохнет». О человеке, с которым прожил десять лет.
Света рядом сжала кулаки и шагнула к двери, но Анна остановила её. Покачала головой. Потом подняла руку и позвонила.
Внутри стало тихо. Потом зашаркали шаги, и дверь открыла Нина Петровна. Увидела Анну, и лицо её перекосилось.
— Ты? — выдохнула она. — А ну пошла отсюда! Я сейчас милицию вызову!
— Вызывайте, — спокойно сказала Анна. — Я только на минутку. За документами. И за деньгами, которые в тумбочке лежали. Моими деньгами.
Из глубины коридора показался Дима. Увидел жену, побледнел, но быстро взял себя в руки.
— Нет здесь твоих денег, — сказал он, подходя ближе. — И документов нет. Всё выкинули.
— Врёшь, — сказала Анна, глядя ему прямо в глаза. — Ты всегда врал, Дима. И сейчас врёшь. Деньги ты забрал. И квитанции, наверное, тоже. Но у меня есть копии. В электронном виде. И выписки из банка.
— И что? — усмехнулся Дима, но усмешка вышла натянутой. — Ходи теперь по судам. Только денег у тебя на адвокатов нет. А у нас есть. Твои же деньги, кстати.
Он сказал это и засмеялся. Нервно, противно.
Анна смотрела на него и видела чужого человека. Совсем чужого. Того, кого она не знала. Десять лет она жила с незнакомцем.
— Я пришла не скандалить, — ровно сказала она. — Я пришла предупредить. Вы ответите за то, что сделали. По закону ответите. Я найду способ.
— Иди ты... — начал Дима, но свекровь перебила его.
— Пусть идёт, — сказала она и шагнула вперёд, вытесняя Анну на лестничную площадку. — Пусть идёт и не возвращается. Сказано же тебе: твоё здесь только тапки. Всё остальное — наше.
Она захлопнула дверь перед самым носом. Анна стояла и смотрела на облупившуюся краску. Света тронула её за плечо.
— Пошли, Аня. Ты услышала, что хотела. Теперь пошли.
Они спустились вниз. На улице уже темнело, зажглись фонари. Анна остановилась у подъезда, подняла голову и посмотрела на окна восьмого этажа. Там горел свет.
— Света, — сказала она. — Ты говорила про юриста. Звони. Я согласна.
Вечером того же дня Света принесла ноутбук, и они вместе начали искать информацию. Анна залезла в свою электронную почту, скачала все выписки за десять лет, сложила в отдельную папку. Потом открыла облачное хранилище, куда когда-то скидывала фотографии документов на всякий случай.
— Смотри, — вдруг сказала она, замерев над экраном. — Я же фоткала договор ипотеки. Когда только подписывали, сфоткала на телефон, чтобы мужу потом показать, где подписать. И забыла. А оно здесь.
Света подскочила и уставилась в экран. На фотографии был виден договор, все страницы, все подписи.
— Это же доказательство! — закричала она. — Что вы вместе брали ипотеку! Что ты созаёмщик!
— Была, — тихо поправила Анна. — Пока они всё не переоформили.
— Всё равно, — не унималась Света. — Это основа. Завтра же идём к юристу.
Ночью Анна почти не спала. Лежала на диване, смотрела в тёмный потолок и думала. О том, как десять лет назад они с Димой стояли в пустой квартире и мечтали. О том, как копили на первый взнос. О том, как она отказывала себе во всём, чтобы платить быстрее. О том, как он сидел дома и играл в свои игры, пока она пахала.
А ещё она думала о кружке. О синих осколках в мусорном ведре.
Утром позвонил Светин знакомый. Звали его Игорь Петрович, он был немолод, говорил спокойно и веско. Выслушал Анну, задал несколько вопросов, попросил прислать документы на почту. Сказал, что посмотрит и перезвонит.
Он перезвонил через два часа.
— Анна, — сказал он. — Ситуация сложная, но не безнадёжная. То, что сделка была совершена в тот момент, когда вы находились в беспомощном состоянии — это очень сильный аргумент. Если у вас есть медицинские справки, подтверждающие, что вы были в реанимации, это почти железобетонно.
— Справки есть, — ответила Анна. — Выписной эпикриз, история болезни.
— Отлично, — сказал юрист. — Второй момент — доверенность. Вы говорите, подписывали её два года назад и не знали, на что именно?
— Не знала, — подтвердила Анна. — Он сказал, что для субсидии на ремонт.
— Это обман. Доверенность можно оспорить, если докажете, что вас ввели в заблуждение. Это сложнее, но возможно. Третий момент — деньги. Вы говорите, в тумбочке лежало двести тысяч?
— Да.
— Жалко, что нет чеков, — вздохнул юрист. — Но даже без них можно попробовать. У вас есть свидетель того, что эти деньги существовали? Кому-нибудь вы говорили о них? Показывали?
Анна задумалась. Кому она могла показывать? Свете говорила, но не показывала. Маме своей звонила, говорила, что копит. Мама в деревне, далеко.
— Подруге говорила, — ответила она. — Свете. Которая со мной сейчас.
— Уже хорошо, — одобрил юрист. — Значит, так, Анна. Я берусь за это дело. Мой гонорар...
Он назвал сумму. Анна сглотнула. Дорого. Очень дорого для неё сейчас.
— Я не могу столько сразу, — честно сказала она. — У меня почти ничего нет.
— Я знаю, — спокойно ответил юрист. — Поэтому предлагаю такой вариант. Вы платите половину сейчас, половину — когда выиграем дело. Если проиграем, вторую половину не платите.
Анна посмотрела на Свету. Та кивнула, подняла вверх большой палец.
— Хорошо, — сказала Анна. — Я согласна. Половину я найду.
— Тогда завтра встречаемся в моём офисе, — подвёл итог юрист. — Приносите всё, что есть. Бумаги, справки, фотографии. И главное — не падайте духом. Такие дела выигрываются не деньгами, а характером.
Анна положила трубку и долго сидела молча. Света не мешала, ждала.
— Свет, — наконец сказала Анна. — Ты можешь дать мне в долг? Я всё верну. До копейки. Просто сейчас...
— Глупая, — перебила Света. — Какие долги? Мы же подруги. Я тебе не даю в долг. Я тебе помогаю. А отдашь, когда сможешь. Хоть через десять лет.
Анна смотрела на неё, и вдруг слёзы, которые не шли все эти дни, хлынули потоком. Она плакала громко, навзрыд, уткнувшись в плечо подруги. Света гладила её по голове и шептала:
— Плачь, плачь. Это хорошо. Это надо выплакать. А завтра вставай и иди в бой. Ты сильная, Аня. Ты справишься.
В ту ночь Анна впервые за долгое время уснула без снотворного. И ей приснилась синяя кружка. Целая, стоящая на столе. А рядом — Дима, молодой, каким он был десять лет назад. Он улыбался и протягивал ей чашку с чаем.
— Анюта, — говорил он. — Всё будет хорошо. Мы же вместе.
Анна проснулась в холодном поту. За окном светало. Она села на диване, обхватила колени руками и посмотрела на спящую рядом Свету. Та тихо посапывала, уткнувшись носом в подушку.
Вместе, подумала Анна. Вместе — это значит, что никто не бросает в беде. Вместе — это когда ты не одна. И она, слава богу, не одна.
Она встала, накинула халат и пошла на кухню ставить чайник. Впереди был долгий день, встреча с юристом, сбор бумаг и первый шаг к тому, чтобы вернуть если не квартиру, то хотя бы справедливость.
Где-то в глубине души, под слоем боли и усталости, загорелся маленький огонёк. Огонёк надежды.
Месяц пролетел как один день. Точнее, как один долгий, тягучий, выматывающий день, который никак не заканчивался. Анна почти не выходила из квартиры Светы, если не считать походов к юристу, в банк и один раз — к следователю, куда её вызвали для дачи показаний.
Игорь Петрович оказался именно тем человеком, который был нужен. Спокойный, основательный, он раскладывал её жизнь по полочкам с таким видом, будто занимался этим каждый день. Что, в общем-то, так и было.
— Значит, так, Анна, — говорил он, разложив на столе бумаги. — Первое заявление мы подали в суд об оспаривании сделки дарения. Основание — совершение её в тот момент, когда вы находились в беспомощном состоянии, то есть в реанимации, и не могли дать осознанного согласия. Это наш главный козырь.
— А доверенность? — спрашивала Анна. — Та, что я подписала два года назад?
— С доверенностью сложнее, — качал головой Игорь Петрович. — Формально она действительна, если вы её не отзывали. Но мы можем доказать, что вас ввели в заблуждение относительно целей её использования. Скажите, у вас есть свидетель, который слышал разговор о субсидии? Кому-нибудь вы говорили об этом тогда?
Анна напрягала память, но ничего не всплывало. Она вообще плохо помнила тот день. Усталость, вечная усталость, и Дима с бумагами.
— Кажется, я Свете говорила, — неуверенно произнесла она. — Но это было давно, два года назад. Она могла забыть.
— Запишем, — кивнул юрист. — Света — свидетель косвенный, но лучше, чем ничего. А теперь давайте о деньгах. Тех, что лежали в тумбочке.
— Двести двадцать семь тысяч, — твёрдо сказала Анна. Я вспомнила точно. Я пересчитывала их каждую неделю, представляете? Как дура, пересчитывала и радовалась.
— Не дура, — остановил её Игорь Петрович. — Это нормально — радоваться накоплениям. Значит, так. Я подготовил заявление в полицию о краже. Да, я знаю, вы говорите, что доказательств нет. Но сам факт заявления создаст им проблемы. Вызовут, допросят, обыск могут устроить. Нервы им потреплем — это тоже часть работы.
Анна смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Нервы потреплем. Он сказал «мы». Он был на её стороне.
Через неделю после первого визита к юристу Анна получила повестку. Её вызывали в суд в качестве истца. А ещё через три дня ей позвонил участковый и попросил прийти для беседы по заявлению о краже.
Света отпросилась с работы и пошла с ней. Вместе они сидели в коридоре отделения, ждали, пока вызовут. Мимо ходили люди в форме, пахло казёнщиной и дешёвым табаком.
— Не бойся, — шептала Света. — Ты правду говоришь, ничего не бойся.
— Я не боюсь, — удивлённо ответила Анна. — Я правда не боюсь. Странно, да? Должна бояться, а не боюсь.
— Это злость, — объяснила Света. — Она лучше всяких лекарств помогает.
Участковый оказался молодым лейтенантом с усталыми глазами. Он выслушал Анну, записал всё в протокол, задал несколько вопросов.
— А вы точно уверены, что деньги были? — спросил он. — Может, муж забрал их с вашего согласия? Или вы сами куда-то потратили и забыли?
— Я ничего не забыла, — твёрдо сказала Анна. — Я из больницы вышла, у меня швы ещё не зажили, а они меня выгнали. Какое там согласие?
Лейтенант вздохнул и поставил какую-то отметку в бумагах.
— Хорошо. Вызовем их, допросим. Если найдутся свидетели, которые видели у них деньги, — дело сдвинется. А пока... Сами понимаете, состав преступления нужно доказывать.
— Я понимаю, — кивнула Анна. — Спасибо.
Они вышли на улицу, и Света закурила, хотя обычно не курила. Видно, нервы сдали.
— Слушай, — сказала она, затягиваясь. — А может, нам самим к ним сходить? Ну, по-хорошему? Попробовать договориться? Вдруг они испугаются и вернут хоть часть?
— Не вернут, — покачала головой Анна. — Свекровь не вернёт. Она скорее удавится, чем признает, что была неправа.
— А если на неё надавить? — не унималась Света. — У неё же сердце больное, ты говорила. Может, испугается, что в тюрьму посадят?
Анна задумалась. Идея была рискованной, но в ней что-то было. Если не вернуть деньги, то хотя бы посеять панику. Пусть знают, что она не сдалась, что борется.
— Давай попробуем, — решилась она. — Но одна я не пойду. Ты со мной?
— А то! — Света решительно затушила сигарету. — Пошли сейчас. Чего тянуть?
До бывшего дома дошли быстро. Лифт наконец починили, и они поднялись на восьмой этаж за минуту. Анна позвонила. Долго никто не открывал. Она позвонила ещё раз, сильнее.
— Кого там несёт? — раздался из-за двери раздражённый голос Нины Петровны.
Дверь открылась. Свекровь стояла на пороге в старом халате, с бигуди на голове. Увидела Анну, и лицо её мгновенно перекосилось.
— Опять ты? — зашипела она. — Я же сказала — не приходи! Милицию вызову!
— Вызывайте, — спокойно сказала Анна. — Я как раз оттуда. Заявление на вас написала. О краже.
Свекровь побледнела. Не сильно, но Анна заметила, как дрогнули уголки губ.
— Врёшь, — неуверенно сказала она. — Нечего на меня писать. Ничего я не крала.
— А двести двадцать семь тысяч? — вмешалась Света, выступая вперёд. — Которые в тумбочке лежали? Вы их куда дели?
— Какие деньги? — свекровь попыталась изобразить недоумение, но вышло плохо. — Не было там никаких денег. Она всё врёт, чтобы квартиру отсудить.
Из глубины квартиры показался Дима. Он был, как всегда, в трениках, но без телефона в руках. Увидел Анну, и на лице отразилась сложная гамма чувств: страх, злость, и что-то похожее на вину.
— Аня, — начал он примирительно. — Ты зачем пришла? Давай спокойно поговорим.
— О чём нам говорить? — Анна посмотрела на него. Взгляд её был холодным, чужим. — Ты меня предал, Дима. Ты оформил квартиру на мать, пока я в реанимации лежала. Ты деньги мои забрал. Ты выгнал меня, больную, на улицу. О чём нам говорить?
Дима опустил глаза.
— Это мама... — начал он.
— А ты кто? — перебила Анна. — Ты взрослый мужик или маменькин сынок, который без неё шагу ступить не может?
— Ты не смей моего сына оскорблять! — взвизгнула свекровь. — Он лучше тебя в сто раз! А ты... ты приживалка! Десять лет на халяву жила, а теперь ещё и претензии предъявляешь!
— На халяву? — Анна не выдержала и рассмеялась. Горько, зло. — Это я-то на халяву? Да я ипотеку платила, я за коммуналку платила, я продукты покупала, я вам, Нина Петровна, лекарства покупала! А ваш сын на диване лежал и в игрушки играл!
— Заткнись! — закричала свекровь и замахнулась, но Света перехватила её руку.
— Руки убрала! — рявкнула она. — Я всё вижу, понятая есть. Ещё одно движение — и в полицию заявление о нападении.
Свекровь отдёрнула руку и отступила на шаг. Дима стоял столбом и молчал.
— Значит, так, — Анна достала из сумки сложенный лист бумаги. — Это копия моего заявления в суд. Я оспариваю сделку дарения. И ещё одно заявление — в полицию о краже денег. Если вы вернёте деньги сейчас, я могу забрать заявление. Скажу, что ошиблась, что сама их потратила. Подумайте.
Она протянула лист Диме. Он взял, пробежал глазами, и лицо его вытянулось.
— Мама, — тихо сказал он. — Тут серьёзно всё.
— Да плевать! — взвизгнула свекровь. — Ничего она не докажет! Суды сейчас знаешь сколько длятся? Годами! А она сдохнет раньше, чем выиграет!
Анна смотрела на неё и видела, что свекровь сама не верит в то, что говорит. Глаза у неё бегали, руки дрожали.
— Ну, как знаете, — пожала плечами Анна и спрятала лист обратно. — Я предупредила. Суд так суд.
Она развернулась и пошла к лифту. Света за ней. За спиной хлопнула дверь.
В лифте Света присвистнула.
— Ну и стерва твоя свекровь. Я думала, хоть испугается немного. А ей хоть бы хны.
— Испугалась, — уверенно сказала Анна. — Я видела. Она просто виду не подаёт. Но внутри у неё всё трясётся. Теперь главное — не останавливаться.
Дома их ждал сюрприз. На телефоне Анны высветился незнакомый номер. Она ответила.
— Анна? — спросил женский голос, немного испуганный. — Вы меня не знаете, я соседка ваша, с пятого этажа, Тамара Ивановна. Вы извините, что беспокою, но я подумала, вам важно знать. Я видела, как ваша свекровь в ломбард ходила. На прошлой неделе. С какими-то вещами. И ещё вчера — с пакетом. Думаю, может, ваши вещи продаёт.
У Анны перехватило дыхание.
— Тамара Ивановна, — быстро заговорила она. — Вы сможете это подтвердить официально? Если надо будет?
— Смогу, — твёрдо сказала соседка. — Я женщина пожилая, мне терять нечего. А неправду видеть не могу. Вы, говорят, в больнице лежали, а они вас выгнали. Это по-людски?
— Спасибо вам огромное, — выдохнула Анна. — Я перед вами в долгу.
— Ладно, — сказала соседка. — Вы главное не сдавайтесь. Я за вас болею.
Она положила трубку, и Анна посмотрела на Свету круглыми глазами.
— Ты слышала? Свидетель! Она видела, как свекровь вещи в ломбард носила!
— Это успех! — обрадовалась Света. — Срочно звони Игорю Петровичу!
Юрист выслушал новость спокойно, но в голосе чувствовалось удовлетворение.
— Это хорошо, Анна. Очень хорошо. Свидетель, который подтвердит, что они распоряжались вашим имуществом. Завтра же беру показания. И ещё — я подал ходатайство о наложении ареста на квартиру до решения суда. Чтобы они не могли её продать или ещё раз переоформить.
— А могут? — испугалась Анна.
— Могут, — честно сказал юрист. — Поэтому нужно спешить. Заседание назначено на следующую среду. Явиться должны обе стороны. Вы готовы?
— Готова, — твёрдо сказала Анна. — Я давно готова.
До суда оставалась неделя. Анна почти не спала, всё прокручивала в голове, что скажет, как ответит. Света успокаивала, поила чаем с ромашкой, заставляла есть. Силы нужны были, как никогда.
За два дня до заседания случилось то, чего никто не ожидал.
Анне позвонил Дима. Впервые за всё время. Голос у него был странный, сдавленный.
— Аня, — сказал он. — Мама в больнице. Инсульт.
Анна замерла. Молчала несколько секунд, переваривая новость.
— Что случилось? — спросила она наконец.
— Не знаю, — голос Димы дрожал. — Утром встала, хотела чай попить, и упала. Скорая сказала — инсульт, обширный. Сейчас в реанимации, в той же больнице, где ты лежала. Аня, я не знаю, что делать.
— А я тут при чём? — холодно спросила Анна.
— Аня, может, приедешь? — жалобно попросил Дима. — Я один, совсем один. Страшно мне.
Анна посмотрела на Свету. Та слушала разговор по громкой связи и яростно мотала головой: не смей, не езди.
— Дима, — сказала Анна. — У тебя была мать, которая тебя всю жизнь опекала. Ты её слушался, ты с её голоса жил. Вот теперь и живи с этим. А я тут ни при чём.
— Аня! — закричал он в трубку. — Она же умирает может! Врачи сказали, шансов мало!
— Моя мать умерла пять лет назад, — тихо сказала Анна. — Я одна её хоронила. Ты даже не пришёл на похороны, потому что у тебя была важная игра. Помнишь? Я тогда простила. Думала, мало ли, у каждого свои проблемы. А теперь я ничего прощать не хочу. Не приеду.
Она отключила телефон и села на диван. Руки дрожали.
— Правильно, — сказала Света, садясь рядом. — Никуда не ходи. Это они специально, чтобы давление на тебя оказать. Чтоб ты жалость включила.
— А если не специально? — спросила Анна. — Если правда инсульт?
— Да какая разница? — Света повысила голос. — Ты при чём? Они тебя выгнали, квартиру отобрали, деньги украли. А теперь у них неприятности, и ты должна бежать на помощь? Не смеши меня.
Анна молчала. Где-то в глубине души шевелилась жалость. Глупая, бабья жалость, от которой она сама себя ненавидела.
Ночью она не спала. Ворочалась, думала. Вспоминала свекровь. Как та десять лет портила ей жизнь. Как разбила кружку. Как стояла на пороге и говорила: «Твоё здесь только тапки». А потом вспоминала, как Нина Петровна когда-то, в первый год их брака, сварила ей борщ. Правда, потом сказала, что борщ не удался, потому что «Аня соль переложила», хотя Анна даже близко к плите не подходила.
К утру она приняла решение.
— Я пойду в больницу, — сказала она Свете за завтраком.
— Аня! — подруга всплеснула руками. — Ты с ума сошла?
— Может быть, — согласилась Анна. — Но если она умрёт, а я не приду, я себе этого не прощу. Не из-за неё. Из-за себя. Я не хочу становиться такой же, как они.
Света долго смотрела на неё. Потом вздохнула.
— Ладно. Я с тобой пойду. Но в палату не зайду. Буду ждать в коридоре. На всякий случай.
В больнице пахло лекарствами и хлоркой. Анна помнила этот запах. Три месяца назад она сама лежала здесь, и никто к ней не пришёл, кроме Светы.
Они нашли отделение, спросили у поста. Медсестра показала на палату в конце коридора.
— Только недолго, — предупредила она. — Состояние тяжёлое.
Дима сидел в коридоре на стуле. Увидел Анну, вскочил. Глаза у него были красные, лицо осунувшееся.
— Аня, пришла... — пробормотал он. — Спасибо.
— Не благодари, — отрезала Анна. — Я не ради тебя.
Она зашла в палату. Нина Петровна лежала на койке, подключённая к каким-то приборам. Лицо её было перекошено, одна сторона обвисла, глаза закрыты. Рядом пикал монитор.
Анна стояла и смотрела на неё. Враг. Враг, который десять лет отравлял ей жизнь. А теперь враг был беспомощен и жалок.
— Зачем ты пришла? — спросила она саму себя.
Ответа не было.
Вдруг Нина Петровна открыла глаза. Один глаз смотрел нормально, второй был полуприкрыт. Она увидела Анну, и в здоровом глазу мелькнуло что-то. Не страх, не злость. Что-то другое. То ли узнавание, то ли...
— Ты... — прошептала она еле слышно. Губы не слушались, слова выходили невнятными. — Ты пришла... добивать?
— Нет, — тихо сказала Анна. — Просто посмотреть.
Свекровь смотрела на неё долго, тяжело. Потом по её щеке потекла слеза. Одна-единственная слеза, проложившая дорожку по морщинистой коже.
— Я... — попыталась сказать Нина Петровна, но не смогла. Вместо слов вышел только хрип.
— Молчите, — остановила её Анна. — Не надо слов. Всё уже сказано.
Она постояла ещё минуту, потом развернулась и вышла. В коридоре стоял Дима. Увидел её, шагнул навстречу.
— Аня, — начал он. — Аня, прости меня. Я дурак. Я всё понял. Мать меня всю жизнь учила, как жить, а я слушал. А ты... ты хорошая была. Я всё испортил.
Анна смотрела на него и не чувствовала ничего. Ни злости, ни жалости, ни любви. Пустота.
— Ты не у неё прощения проси, — сказала она. — Ты у себя проси. Если сможешь.
Она пошла по коридору. Света ждала у выхода.
— Ну как? — спросила она.
— Никак, — ответила Анна. — Пошли. Завтра суд.
На следующий день в здании суда было холодно и людно. Анна сидела на скамейке в коридоре, ждала, когда вызовут. Рядом сидела Света, держала её за руку. Игорь Петрович просматривал бумаги.
Дима пришёл один. Подошёл, остановился поодаль, не решаясь приблизиться. Анна сделала вид, что не замечает его.
— Анна Сергеевна, — позвал Игорь Петрович. — Заходим.
В зале заседаний было торжественно и страшно. Судья — пожилая женщина с усталыми глазами — посмотрела поверх очков на стороны.
— Истец, ответчик, готовы к слушанию?
— Готова, — сказала Анна.
— Готов, — тихо сказал Дима.
Судья начала зачитывать материалы дела. Анна слушала вполуха, смотрела на мужа. Он сидел ссутулившись, не поднимая глаз.
— Слово предоставляется истцу, — сказала судья.
Анна встала. В горле пересохло. Она открыла рот, но слова не шли. И вдруг её прорвало.
— Я десять лет платила ипотеку, — начала она. — Я работала на двух работах, я отказывала себе во всём, чтобы у нас был свой угол. Я верила, что мы строим семью. А они... они в это время... пока я в реанимации лежала... они...
Голос сорвался. Света сжала её руку.
— Продолжайте, — спокойно сказала судья.
— У меня есть доказательства, — Анна достала распечатки. — Все выписки за десять лет. И справка из больницы, что я была без сознания, когда они оформили дарственную. И свидетель, который видел, как ответчица продавала мои вещи в ломбард.
Судья взяла бумаги, просмотрела.
— Ответчик, вам слово.
Дима встал. Посмотрел на Анну, потом на судью.
— Я... — начал он. — Я признаю. Всё было так, как она говорит. Мы с мамой... я с мамой... это я виноват.
В зале повисла тишина. Анна не верила своим ушам. Света ахнула. Игорь Петрович приподнял бровь.
— То есть вы признаёте, что сделка была совершена в период, когда истица находилась в беспомощном состоянии, и что денежные средства были похищены? — уточнила судья.
— Деньги... — Дима запнулся. — Деньги я отдам. Часть уже потратили, но я отдам. А квартиру... пусть будет по справедливости. Я не знаю, как по закону, но по справедливости — это её половина.
Анна смотрела на него и не верила. Неужели он способен на такое? На признание?
— Суд удаляется для вынесения решения, — объявила судья.
Все встали. Дима подошёл к Анне.
— Аня, — тихо сказал он. — Я всё понял. Поздно, но понял. Ты прости, если сможешь. Мать вчера... она умерла. Ночью. Не приходя в сознание.
Анна замерла. Новость ударила под дых. Свекровь умерла. Только что она видела её в больнице, живую, пусть и больную, а теперь её нет.
— Соболезную, — машинально сказала она.
— Не надо, — покачал головой Дима. — Ты не обязана. Я знаю.
Судья вернулась через полчаса. Зачитала решение: признать сделку дарения недействительной, восстановить право общей совместной собственности на квартиру. Вопрос о разделе имущества и возврате денежных средств выделить в отдельное производство.
Анна вышла из здания суда на ватных ногах. Света обнимала её, прыгала вокруг.
— Ты выиграла! Выиграла! Квартира опять твоя!
— Не моя, — поправила Анна. — Наша. Общая. Теперь делить будем.
— Поделите, — махнула рукой Света. — Главное — справедливость есть. А Дима этот... может, одумается хоть теперь.
Анна посмотрела на небо. Серое, низкое, зимнее. Но ей почему-то казалось, что там, за тучами, светит солнце.
Похороны Нины Петровны прошли тихо и малолюдно. Анна узнала о них случайно — позвонила Тамара Ивановна, та самая соседка с пятого этажа, которая видела, как свекровь носила вещи в ломбард.
— Вы уж извините, что беспокою, — сказала она. — Но подумала, может, захотите попрощаться. Как-никак почти родственница.
Анна не захотела. Но на кладбище пришла. Сама не знала зачем. Стояла в стороне, за оградой, смотрела, как гроб опускают в мёрзлую землю. Дима стоял у могилы один. Несколько старушек из соседнего подъезда жались поодаль, перешёптывались. Больше никого не было.
После поминок, которые Дима устроил в какой-то дешёвой столовой, он позвонил Анне. Голос был усталый, сдавленный.
— Аня, надо встретиться. По делу.
— По какому делу? — спросила она настороженно.
— По квартире. Я решил. Встретимся у юриста, у твоего. Я согласен на мировую.
Игорь Петрович назначил встречу на следующий день. Анна пришла за полчаса, сидела в приёмной, теребила край куртки. Света хотела пойти с ней, но Анна отказалась. Сказала, что должна сама.
Дима вошёл робко, как побитая собака. Огляделся, сел на самый краешек стула напротив. Молчал, смотрел в пол.
Игорь Петрович открыл папку, разложил бумаги.
— Дмитрий, я так понимаю, вы хотите предложить вариант мирного урегулирования?
Дима поднял глаза на Анну.
— Аня, — начал он. — Я всё понимаю. Я дурак. Мать... она много чего наговорила, наделала. Но её теперь нет. И я хочу... я хочу по-человечески.
— Говори, — коротко сказала Анна.
— Квартиру надо продавать, — выдохнул Дима. — Всё равно нам вместе не жить. Я в ней не останусь. Там всё... мамино. Каждая вещь о ней напоминает. Я не могу.
Он замолчал, сглотнул.
— Я предлагаю пополам. Продадим, поделим деньги. Ты свою половину получишь. А те двести двадцать семь тысяч... я их не все верну. Часть мы потратили. Мама... она в ломбард носила, я не знал. Потом уже узнал. Я сколько смогу, отдам. Буду понемногу переводить.
Анна слушала и смотрела на него. Впервые за много лет она видела перед собой не маменькиного сынка, не предателя, а просто жалкого, запутавшегося человека.
— А вещи? — спросила она. — Те, что в ломбард ушли?
— Я узнавал, — оживился Дима. — Некоторые можно выкупить. Я уже выкупил, что нашёл. Вот.
Он протянул ей потрёпанный пакет. Анна заглянула внутрь и ахнула. Там лежал её плед, связанный бабушкой. И старая фарфоровая статуэтка — балерина, которую она купила на первом курсе, когда подрабатывала уборщицей. И ещё несколько мелочей, дорогих сердцу.
— Спасибо, — тихо сказала Анна.
Повисло молчание. Игорь Петрович кашлянул.
— Я подготовил проект мирового соглашения, — сказал он. — Анна, Дмитрий, ознакомьтесь. Если всё устраивает, подписываем.
Анна взяла бумаги, пробежала глазами. Квартира продаётся, деньги делятся пополам. Дмитрий обязуется выплатить двести двадцать семь тысяч в течение года равными частями. Взамен Анна отзывает иск о краже и претензии по поводу доверенности.
— Меня устраивает, — сказала она и посмотрела на Диму.
— И меня, — кивнул он.
Подписали молча. Когда ручка скрипнула по бумаге в последний раз, Анна почувствовала странное облегчение. Будто гора с плеч.
На улице Дима догнал её.
— Аня, постой. Можно тебя проводить?
— Проводи, — пожала плечами Анна.
Шли молча. Снег поскрипывал под ногами. Воздух был морозный, чистый.
— Знаешь, — вдруг сказал Дима. — Мама перед смертью... она ведь в себя приходила ненадолго. Врач сказал, это бывает перед концом. Она говорила что-то. Я не сразу понял.
— Что говорила? — спросила Анна без особого интереса.
— Она сказала: «Сыночек, прости. Я всё не так делала. Я же для тебя старалась, думала, так лучше. А получилось...». И ещё она про тебя сказала. Сказала: «Анна хорошая была. Я сама всё испортила. Ты её прости, если сможешь, и меня прости».
Анна остановилась. Смотрела на Диму и не верила.
— Она так сказала?
— Да, — кивнул Дима. — Я не вру. Зачем мне врать теперь? Мамы нет, квартиры скоро не будет. Вруном я был, это да. Но сейчас зачем?
Анна отвернулась и пошла дальше. В горле стоял комок. Нина Петровна, её мучительница, её враг, перед смертью попросила прощения. Как это укладывалось в голове?
— Ладно, — сказала она наконец. — Мне пора. Спасибо за плед.
— Аня, — окликнул Дима. — Можно я иногда звонить буду? Просто так? Не для дела.
— Зачем? — обернулась Анна.
— Не знаю. Десять лет вместе прожили. Я один теперь совсем. Может, хоть изредка...
Анна посмотрела на него долгим взглядом. Потом покачала головой.
— Не надо, Дима. Не звони. Нам не о чем говорить. Всё, что было, закончилось. Ты начинай новую жизнь, и я начну. Отдельно.
Она развернулась и пошла. За спиной скрипел снег — Дима стоял на месте.
Квартиру продали быстро. Рынок тогда как раз оживился, нашёлся покупатель с наличными, который не хотел ждать. Анна присутствовала на сделке, смотрела, как чужие люди подписывают бумаги на её бывшее жильё. Странное чувство — ни боли, ни радости. Просто закрылась ещё одна глава.
Свою половину денег она положила в банк. Решила пока не тратить, подождать, осмотреться. Света уговаривала купить хоть какую-нибудь квартирку, пусть маленькую, но свою.
— Хватит у меня жить, — говорила она. — Я тебя люблю, но тебе своё нужно.
— Куплю, — обещала Анна. — Чуть позже. Дай отойти от всего.
Дима исправно переводил деньги. Первые три месяца по двадцать тысяч, потом по десять — видно, труднее стало. Но переводил. Анна не напоминала, не звонила. Чеки приходили на карту, она их видела и убирала в отдельную папку. Для отчётности.
Прошло полгода. Анна устроилась на новую работу — бухгалтером в небольшую фирму, недалеко от Светиного дома. Платят поменьше, зато спокойно и коллектив хороший. Она потихоньку приходила в себя, отъедалась, отсыпалась. Впервые за многие годы начала нормально есть, не экономить на себе. Купила новые тапки — мягкие, пушистые, с зайчиками. Света смеялась: «Ты как ребёнок».
И вот однажды, в воскресное утро, когда они пили чай на кухне, в дверь позвонили.
— Кого это несёт в такую рань? — удивилась Света и пошла открывать.
Анна слышала приглушённые голоса в прихожей, потом шаги. Света вернулась не одна. Рядом с ней стоял мужчина, пожилой, лет шестидесяти, с седыми волосами и добрым лицом. В руках он держал какой-то свёрток.
— Анна, это Пётр Иванович, с верхнего этажа, — сказала Света. — Он к тебе.
— Здравствуйте, — растерянно сказала Анна. — Мы вроде не знакомы.
— Не знакомы, — согласился мужчина. — Но я про вас знаю. Света рассказывала. Да и соседи судачат. Вы та, которую муж из дома выгнал, а потом суд выиграли?
— Ну... в общем, да, — кивнула Анна.
— Я не осуждать пришёл, — поспешно сказал Пётр Иванович. — Я по другому делу. Вы извините, что без приглашения. Я вниз спускался, увидел дверь открытую (почтальонша заходила, не закрыла), ну и решил зайти. Думал, может, не прогоните.
— Проходите, чай пить будете? — спросила Света, разглядывая гостя с любопытством.
— А почему нет? — улыбнулся Пётр Иванович. — Вы чай, а я вот это принёс.
Он развернул свёрток. На свет появились домашние валенки — мягкие, подшитые кожей, почти новые.
— Это жена моя, покойница, носила, — сказал он. — Царствие ей небесное. Хорошие валенки, тёплые. Она их всего раз надевала, а потом заболела и не вставала уже. Лежат без дела. Я подумал, может, вам пригодятся? У Светы вон пол холодный, первый этаж всё-таки. А вы, говорят, из больницы недавно, здоровье беречь надо.
Анна смотрела на валенки и не знала, что сказать. Они были такие простые, такие домашние, такие... живые. Не купленные в магазине за бешеные деньги, а сделанные чьими-то руками, подаренные от души.
— Я не могу, — растерянно сказала она. — Это же память...
— Память у меня в сердце, — перебил Пётр Иванович. — А вещи должны служить. Вы берите, не стесняйтесь. Мне они ни к чему, а вам в самый раз.
Света подтолкнула Анну локтем.
— Бери, раз дарят. От чистого сердца же.
Анна взяла валенки. Они были лёгкие, мягкие, тёплые. Она прижала их к груди и вдруг почувствовала, как защипало в глазах.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Спасибо вам большое.
— Да не за что, — махнул рукой Пётр Иванович. — Вы это... если что надо будет, обращайтесь. Я на восьмом этаже, в двадцать пятой квартире. Один теперь живу, дочка в другом городе. Соседям помогать — это святое.
Они пили чай. Пётр Иванович рассказывал о себе — всю жизнь проработал на заводе инженером, жена умерла два года назад, дочь в Новосибирске, приезжает раз в год. Света расспрашивала, смеялась его шуткам. Анна молчала, слушала и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, которое бывает от чая, а другое, глубокое, настоящее.
Поздно вечером, когда гость ушёл, Анна сидела на диване и рассматривала валенки. Разглядывала каждый стежок, каждую ворсинку.
— Ну что, примерять будешь? — спросила Света.
— Потом, — улыбнулась Анна. — Пусть сначала тут постоят. Согреются.
Она поставила валенки у батареи и долго смотрела на них. А потом вдруг сказала:
— Свет, а ведь это знак.
— Какой знак?
— Помнишь, он тогда сказал: «Твоё здесь только тапки»? А теперь мне чужие, в общем-то, человек, приносит новые тапки. Просто так. От души. Понимаешь? Не всё куплено, не всё заработано. Есть ещё что-то.
Света подсела рядом.
— Понимаю, — тихо сказала она. — Ты это заслужила, Аня. Всем, что пережила.
Анна обняла подругу.
— Спасибо тебе. Если б не ты...
— Молчи, — перебила Света. — Что я, не человек?
Так и сидели вдвоём, обнявшись, глядя на валенки у батареи. За окном падал снег, крупными хлопьями, красиво. В комнате было тепло и тихо.
Через неделю Анна решилась. Позвонила Петру Ивановичу, пригласила на чай, чтобы пирог испечь в благодарность. Он пришёл, принёс банку своего варенья, вишнёвого. Опять сидели, разговаривали. А потом он вдруг сказал:
— Анна, вы не подумайте ничего такого, я человек старый, не для этого... Но может, погуляем как-нибудь? Парк рядом, снег убрали, красиво. А то я всё один да один.
Анна посмотрела на Свету. Та едва заметно кивнула, подбадривая.
— Хорошо, — сказала Анна. — Давайте погуляем. В субботу, после обеда?
В субботу она надела новые валенки. Тёплые, мягкие, они грели ноги даже в самый сильный мороз. Они шли по парку, разговаривали о всякой ерунде — о погоде, о птицах, о том, как хорошо, что снег выпал и прикрыл всю грязь.
И вдруг Анна поймала себя на мысли, что не думает о Диме. Не думает о квартире. Не думает о свекрови, о её предсмертных словах. Она думает о том, что снег красиво хрустит под ногами, что воздух чистый, что рядом идёт человек, которому не нужно от неё ничего, кроме простого разговора.
— Пётр Иванович, — сказала она. — А можно спросить?
— Спрашивайте.
— Почему вы именно мне валенки принесли? Ну, из всех соседей? Мы же даже знакомы не были.
Он остановился, посмотрел на неё.
— Я видел вас однажды, — сказал он. — Когда вы из больницы пришли, а вас не пускали. Я в окно смотрел, случайно. Вы стояли у подъезда, такая маленькая, потерянная. И тапки эти свои старые в руках держали. Я тогда подумал: вот человек, у которого ничего не осталось, кроме тапок. И решил: если случай выпадет, помогу чем смогу. А тут Света рассказала, что вы у неё живёте. Ну и принёс. Думал, может, не прогоните.
Анна слушала и чувствовала, как слёзы подступают к глазам. Совсем не так, как тогда, от боли. По-другому. Светло.
— Спасибо, — только и смогла сказать она.
Они пошли дальше. Молча, но это молчание было тёплым, уютным, как те самые валенки.
Вечером, вернувшись домой, Анна подошла к зеркалу в прихожей и посмотрела на себя. В отражении стояла женщина с усталыми, но уже не потухшими глазами. Женщина, которая выжила. Которая прошла через ад и не сломалась.
— Ну что, — сказала она своему отражению. — Будем жить дальше?
Отражение кивнуло.
Анна улыбнулась и пошла на кухню ставить чайник. Завтра будет новый день. А послезавтра — ещё один. И в каждом из них есть место для чего-то хорошего.
Главное — не бояться принимать это хорошее, когда оно приходит. Даже если оно приходит в виде старых валенок от незнакомого соседа.