Школьный коридор гудел, но этот гул, плотный и тягучий, в одно мгновение был разрезан резким, властным звуком.
Цок-цок-цок.
Это были не шаги — это были удары молотка по судейскому столу.
Лариса, которую все звали просто «Лала», не шла, а несла себя, как ожерелье, боясь расплескать собственное великолепие.
Солнечный луч, ударившись о лаковую поверхность её сумки, брызнул во все стороны слепящими зайчиками, заставляя встречных щуриться.
У подоконника, в тени разросшегося фикуса, стояла Надя.
Она была похожа на акварельный набросок рядом с Лалиным масляным, густым портретом.
Длинная юбка — «мешок», как говорила Лала, — скрывала ноги, а волосы были убраны так просто, что казалось, их хозяйке было жаль времени на зеркало.
— Ты снова вчера там была? — Лала бросила сумку на подоконник.
Голос у неё был красивый, грудной, но с той ноткой металла, какая бывает у людей, привыкших брать, а не давать.
— Я видела, как ты выходила из ворот. Надя, воскресенье создано для жизни, а не для поклонов.
Надя улыбнулась. У неё была удивительная улыбка — она улыбалась не губами, а глазами, и оттого лицо её сразу становилось теплым, как нагретое дерево.
— Так это и есть жизнь, Ларочка. Самая настоящая.
— Жизнь — это движение, — отрезала Лала, поправляя безупречный локон.
— Это выбор. Вот у меня сейчас — выбор.
Вадим зовет в кино, а Сергей — на набережную.
У Вадима профиль, как у римского императора, зато у Сергея отец — в министерстве.
Как думаешь, кто достойнее украсить мой вечер?
Она перебирала людей, как перебирают перчатки в галантерейной лавке, ища ту пару, что не будет жать и выгодно подчеркнет белизну рук.
Она искала не человека, а оправу для своего бриллианта.
Ей казалось, что это — поиск идеала, свойственный натурам тонким и взыскательным.
Ей не приходило в голову, что эта жажда новизны была лишь попыткой накормить чудовищный голод внутри, который нельзя утолить ничьим, даже самым красивым, телом.
Надя только вздохнула, тихо и коротко, как вздыхают матери над неразумными детьми.
— Сердце слушай, Лара. Не глаза, а сердце. Оно не обманет.
— Сердце — глупый орган, он просто качает кровь, — фыркнула красавица, и в этом смешке сквозила страшная, еще детская, но уже хищная самоуверенность.
Прошло пять лет.
Осень в том году выдалась промозглая, с тяжелым небом, которое, казалось, цеплялось брюхом за шпили колоколен.
Листья в городском саду лежали мокрой, пожухлой грудой, и воздух был напоен сыростью и увяданием.
Лала встретила их случайно, у выхода из метро.
Надя шла под руку с мужчиной. Лала замерла, и губы её тронула усмешка — не добрая, а та, с которой коллекционер смотрит на дешевую подделку.
Избранник Нади был… никаким. Невысокий, в плаще, который явно был ему велик в плечах, словно с чужого плеча.
Очки в роговой оправе постоянно сползали на нос, и он поправлял их смешным, суетливым жестом. В руке он сжимал старый, потертый дипломат из кожзаменителя — вещь настолько унылую, что Лале стало физически неловко.
— Познакомься, это Петр, — сказала Надя. — Мой муж.
Петр засуетился, перекладывая дипломат из одной руки в другую, чуть не выронил зонт, наконец, протянул Лале руку — узкую, с чернильным пятном на пальце.
— Очень… очень приятно, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону, на афишную тумбу.
«Моль, — пронеслось в голове у Лалы. — Бледная, библиотечная моль. Боже, Надя, ты себя заживо похоронила».
Вслух она сказала:
— Ну что ж… Совет да любовь. Подходите друг другу.
Она не заметила главного. Она не увидела, как Петр, когда Надя пошатнулась на мокром асфальте, подхватил её — не рывком, а бережно, словно она была сделана из тончайшего венецианского стекла. Как он смотрел на неё — не с желанием обладать, а со служением.
В её вселенной, где мужчины делились на «полезных» и «красивых», не было иной категории.
Годы потекли не рекой, а песком сквозь пальцы — шершавым и неумолимым.
Лала продолжала свой бег. Её жизнь превратилась в калейдоскоп, где яркие стеклышки менялись с пугающей быстротой.
Виктор был красив, как античный бог, но скуп на слова. Отставка.
Артем был щедр, заваливал цветами, но чавкал за столом.
Невыносимо. Отставка.
Олег был умен, цитировал Бродского, но не умел зарабатывать.
Отставка.
Она искала того, кто будет достоин её красоты. Но каждый новый кандидат оказывался с изъяном.
Ей казалось, что она повышает планку, а на деле — она просто теряла способность любить.
Душа её, как шагреневая кожа, сжималась от каждого нового романа, становясь сухой и жесткой. Она выпивала восторг из глаз мужчин и выбрасывала пустые оболочки, искренне недоумевая, почему послевкусие всегда отдает горечью.
А время — этот безжалостный скульптор — уже брало в руки резец.
Однажды утром, стоя перед огромным зеркалом в прихожей, Лала включила яркий свет. И отшатнулась.
Из стекла на неё смотрела ухоженная, эффектная, но… уставшая женщина.
Тонкие паутинки легли у глаз. Кожа на шее, если повернуть голову, предательски собиралась в складку.
Но страшнее всего были глаза. В них поселился холод. Тот самый холод подполья, где человек остается один на один со своим «я» и не находит там Бога.
Телефон молчал.
Раньше он разрывался от звонков. Теперь — тишина, плотная, как вата.
Те кавалеры, что еще встречались на её пути, были либо лысеющими циниками, ищущими утешения на одну ночь, либо молодыми хищниками, видевшими в ней «опытную львицу».
Ни те, ни другие не искали её. Они искали тело, статус или развлечение.
— Куда они все делись? — прошептала Лала, касаясь холодного стекла.
— Разве я стала хуже? Я же знаю всё об искусстве, я умею одеваться, я…
А в это время, где-то на другом конце города, в маленькой кухне, пропахшей сдобой, Надя разливала чай.
У неё располнела талия, руки огрубели от стирки и готовки. Но рядом сидел Петр — всё в тех же очках, с еще более глубокими залысинами.
Он читал вслух жития святых, а двое детей — мальчик и девочка — слушали, приоткрыв рты.
Петр отложил книгу, посмотрел на жену поверх очков и сказал:
— Наденька, чай у тебя сегодня… как причастие.
И в этом маленьком, бытовом моменте было столько Света, что тьма за окном отступала.
Лале исполнилось сорок восемь.
Красота не ушла, нет. Она застыла, стала монументальной, как в музее, где висит табличка «Руками не трогать».
Характер её испортился окончательно. Раздражение стало её второй натурой. Ей казалось, что мир предал её. Она — королева, которой забыли вынести трон.
Обида душила её. Не на кого-то конкретного, а на само мироздание.
«Почему?» — этот вопрос стучал в висках, когда она, надев самое дорогое пальто, решилась на встречу, которую откладывала годами.
Она позвонила Наде.
Они встретились в маленьком кафе на углу Садовой. За окном лило. Дождь был назойливый, серый, стучащий по нервам, как по клавишам расстроенного рояля.
Лала вошла, стряхивая капли с зонта, и всё в ней — от безупречной укладки до острого мыска туфель — кричало о благополучии.
Но это был крик в пустом театре. Надя сидела в углу, кутаясь в пуховый платок, и вид у неё был не модный, а какой-то... уютный, словно она принесла с собой тепло печи.
Они говорили о мелочах, но воздух между ними дрожал от напряжения. Их слова были лишь "верхним слоем воды", под которым сталкивались тектонические плиты судеб.
— Ты постарела, Надька, — вдруг сказала Лала, не глядя в глаза, а изучая маникюр. — И Петр твой... совсем облысел. Я видела ваши фото в сети. Смешные.
— Мы счастливые, Лара, — тихо ответила Надя, отхлебывая чай.
Это слово — «счастливые» — хлестнуло Лалу сильнее пощечины.
Гримаса боли, мгновенная и страшная, исказила её красивое лицо.
— Счастливые?! — голос её сорвался на шепот, похожий на шипение проколотой шины. — С кем? С этим... в очках? Да я бы на него в юности даже не посмотрела!
— Поэтому ты и одна, — Надя сказала это не с осуждением, а с бесконечной, дочерней жалостью. — Ты искала, чтоб на тебя смотрели. А я искала того, с кем можно смотреть в одну сторону.
Лала замерла. Чашка звякнула о блюдце.
— Ну почему?! — вырвалось у неё, и это был уже не светский разговор, а вопль Иова, но Иова безверного.
— Объясни мне! У меня есть всё. Квартира, машина, деньги. Я слежу за собой. Я красивее тебя в сто раз! Почему мне достаются одни огрызки? Почему мужики мельчают? Где тот самый, Надя? Где?!
Она смотрела на подругу глазами, полными слез и злой пустоты.
Она хотела рецепт. Она думала, что Надя знает секрет какой-то особой женской магии или удачи.
Надя протянула руку через стол. Её ладонь — широкая, теплая, с коротко остриженными ногтями — накрыла ледяную, унизанную кольцами руку Лалы.
— Его нет здесь, Ларочка.
— Кого? Принца?
— Жениха, — Надя вздохнула, и взгляд её стал глубоким, уходящим куда-то за пределы кофейни, сквозь дождь.
— Ты всю жизнь искала Идеального. Чтобы понимал без слов, чтобы любил вечно, чтобы не предал, чтобы был красив красотой нетленной...
— Да! — выдохнула Лала. — Разве я многого прошу?
— Ты просишь земного человека стать для тебя Богом. А человек — он хрупок. Он лысеет, он устает, он болеет. Петя не идеал. Но в нём есть свет Христов. А ты... ты ищешь Христа в лицах мужчин, меняешь их, находишь в них пятна и выбрасываешь. Ты хочешь Небесного Жениха, но ищешь его в постелях и ресторанах.
Лала выдернула руку, словно обожглась.
— Опять твои поповские сказки! — она вскочила, опрокинув ложечку. — Я о жизни говорю, а ты мне про небо! Дура ты, Надька. Святая дура.
Она выбежала в дождь, хлопнув дверью так, что жалобно звякнул колокольчик. Она бежала к своей машине, чтобы спрятаться в коконе из дорогой кожи и климат-контроля, но дождь успел смыть тушь, превратив её лицо в маску плачущего клоуна.
Надя сидела еще минуту, глядя на то место, где только что была её подруга. В воздухе остался запах дорогих духов — холодный, резкий, чужой запах одиночества.
Потом она встала, расплатилась и медленно пошла по улице.
Она шла не домой.
Ноги сами привели её к старенькой церкви Воскресения, что пряталась в глубине переулков.
Внутри было сумеречно и тихо той особой, плотной тишиной, которая бывает только там, где веками молились. Пахло воском, ладаном и немного — сырыми плащами прихожан. Этот запах, в отличие от духов Лалы, не раздражал, а умирял сердце.
Надя подошла к кануну, но свернула к иконе Божией Матери «Взыскание погибших».
Она достала тонкую, желтую восковую свечу. Руки её не дрожали. Она зажгла огонек, и он, качнувшись от сквозняка, выпрямился, став крохотным золотым копьем, пронзающим полумрак.
Она не просила для Лалы мужа.
Она понимала: дай сейчас Лале самого лучшего человека на земле — она уничтожит его своими требованиями, своей внутренней пустотой, которая требует жертв, но не умеет любить.
Надя перекрестилась широко, истово, по-бабьи, и прошептала, глядя в лик Пречистой:
— Господи, не вмени ей в грех её слепоту. Ей больно, Господи, так больно, что она кусает всех вокруг... Утеши её. И если можно... если есть хоть искра надежды... открой ей глаза. Пусть она увидит не зеркало, а Лик Твой.
Свеча трещала, плакала восковыми слезами. Надя стояла долго, пока колени не начали ныть, оплакивая подругу так, как оплакивают живых мертвецов.
А где-то в элитном жилом комплексе, в квартире с дизайнерским ремонтом, сидела на полу женщина в сорок восемь лет. Она размазывала косметику по лицу и выла — глухо, страшно, по-волчьи, глядя в свое отражение в темном окне.
Она не знала, что единственная нить, удерживающая её сейчас над бездной окончательного отчаяния, — это та самая копеечная свеча, горящая на другом конце города.
Автор рассказа: © Сергий Вестник
***
Дорогие братья и сестры во Христе!
Если наши посты и молитвы находят отклик в вашем сердце, вы можете поддержать работу автора материально. Любая помощь — большая радость для нас и вклад в распространение Евангельской вести!
👉 Благотворительный раздел нашего канала
Благодарим каждого из вас за молитвы, тепло и участие!
© Канал «Моя вера православная»