«Акварель — это же баловство! Подумай, на что ты будешь жить?»,- так писал из Парижа Михаил Ларионов своему другу Артуру Фонвизину. Но тот продолжал и, по словам современников, открыл новую акварель, проложив ей путь на столетие вперед.
Артур Владимирович Фонвизин (1882/83–1973) прошёл долгий творческий путь: начинал как участник легендарных выставок «Голубой розы» и «Бубнового валета», дружил с авангардистами Ларионовым и Судейкиным. Но истинное своё призвание он обрёл в конце 1920-х годов, когда окончательно перешёл к работе акварелью. Написал за свою жизнь огромное число акварелей, еле сводил концы с концами. Только в 70 лет переехал из коммуналки в отдельную квартиру, а в 85 получил звание Заслуженного деятеля искусств. Теперь без его работ не обходится ни один антикварный аукцион.
Секрет этой новизны приоткрывает Борис Мессерер в своей книге «Жизнь переходит в память». Вот отрывок про рекомендации Фонвизина: «чтобы писать акварелью и достигать более живописного ощущения картины, нужно действовать сразу а-ля прима, без предварительного рисунка...видеть цвет в свете и искать красочное решение в тени..»
Техника Фонвизина уникальна и узнаваема. Он писал сразу цветом по сырой бумаге, правда где-то я читала, что бумага у него была сухая на начальном этапе. Что меня поражает больше всего: он не повторяется. От работы к работе разные приемы, разные сочетания цветов, разная работа кистью.
Художник брал в руку сразу множество кистей и работал стремительно, словно дирижёр, управляющий оркестром. Его сравнивали с музыкантом, который «играет на своих кистях, как на инструментах».
Он набирал на кисть много воды, позволяя краске течь свободно, смешиваться в причудливые узоры и оставлять просветы чистой бумаги. То, что непосвящённому могло показаться хаосом цветовых пятен, при взгляде с расстояния чудесным образом превращалось в трепетный и живой образ.
Эту неуловимость, течение мгновения, которое не поймал художник, а будто соткал из него свои живописные образы мы видим в его женских портретах.
Черты лица проступают сквозь сияющую дымку, а краски живут своей собственной жизнью — переливаются, мерцают и текут. Художника называли «рыцарем красоты».
Его моделями были преимущественно актрисы, балерины, певицы — женщины театра и сцены. Художника привлекала их внешняя красота, артистизм, способность к перевоплощению.
Но его работы скорее не про глубокий психологический анализ, это поэтические образы, полные очарования и лёгкости.
Одной из любимых моделей и учениц мастера была Алла Белякова. Сохранилось несколько её портретов кисти Фонвизина.
Вот «Алла Белякова в красном платье» (1956). Какая чудная мимолетность, какое мерцание цвета и воздуха. Словно молодая женщина в красивом платье присела на минутку, чуть утомившись, но вот-вот встанет и пойдет жить свою жизнь дальше. Сама Белякова с восхищением вспоминала, как учитель работал: стремительно, в каком-то творческом трансе, полностью отдаваясь процессу.
Вот портрет великой балерины Майи Плисецкой (1963) . Здесь Фонвизин позволяет себе аскетичность. В стремительных, вибрирующих мазках угадывается не просто портретное сходство, а сам танец, сама стихия Плисецкой.
Еще один образ великой балерины – в костюме из балета «Каменный цветок». Холодная, величавая хозяйка Медной горы. И такой пронизывающий взгляд!
Особое место в творчестве Фонвизина занимают цирковые наездницы — образ, пришедший из далёкого детства, когда пятилетний мальчик впервые попал в цирк. Борис Мессерер, описывая однокомнатную квартирку, в которой жил художник с семьей упоминает, что эти работы висели на стенах, так как он считал серию очень удачной.
Эти акварели — воплощение грации, риска и праздника. Хрупкие фигурки в ярких костюмах на спинах мощных лошадей написаны с той же виртуозной лёгкостью, с какой сама наездница исполняет свои трюки под куполом.
Секрет очарования
В че магия акварелей Фонвизина? Кажется, он не выписывает детали костюма и черты лица с фотографической точностью. Его легкая кисть позволяет краскам течь, создавая лишь наек, образ, прекрасное видение.
Но именно эта недосказанность, эта игра воображения зрителя рождает удивительное чувство сопричастности чуду. Мы словно видим женщину сквозь сон или воспоминание — прекрасную, загадочную и недосягаемую.