Январь в Томске вцепился в город хрустальными когтями. Воздух звенел от мороза, чистый и острый, как осколок. Солнце висело в небе — ослепительное, холодное, похожее на ледяной мандарин, вырезанный из того же хрусталя. Оно не грело, а лишь слепило, заливая светом мир, который казался застывшим, притихшим, затаившим дыхание.
Река давно заледенела. Та самая, на дамбе которой осенью горела невероятная, пламенная берёза. Теперь её яркие листья осыпались, и дерево стояло, присыпанное инеем, одинокий силуэт на фоне белого снега и синего неба. А лёд на реке был толстый, матово-белый, испещрённый трещинами, похожими на судьбы. Стоя на берегу, я думала о том, что вода, чтобы выжить в такую стужу, должна стать твёрдой, неподвижной. Замереть. Так и мы замираем иногда, чтобы просто пережить зиму.
В пятницу Сашу положат в больницу. Это «наконец» звучит горько и обречённо. Всё, что можно было пройти — пройдено. Впереди — скальпели, швы, боль, а потом долгих шесть месяцев химии в Новокузнецке. Мы стараемся не смотреть так далеко. Считаем только до понедельника. Или вторника. Врачи говорят «скорее бы», и их профессиональная тревога страшнее любой нашей паники.
Сегодня был зарплатный день, который не принёс ни зарплаты, ни покоя. Денег нет. Вообще. Все источники — иссякли, как пересохший колодец. Даже та тонкая ниточка — перечисление по той злосчастной ипотеке — порвалась, задержалась. Мир, кажется, методично перекрывает все кислородные клапаны. Пришлось собирать по крупицам. Свекровь, у которой и так немного, снова поделилась последним. Сын, обременённый своими долгами, одолжил. Не до гордости. Достоинство — роскошь для тех, у кого есть запасная жизнь.
Мы пошли в Томский университет, чтобы через банкомат пропустить эти собранные, чужие деньги. Пообедали в студенческой столовой, Саша сиял. Он смотрел на высокие потолки, на портреты учёных, и в его глазах был свет.
«Я мог здесь учиться, — сказал он вдруг, отодвигая тарелку. — Мечтал стать учёным. Математиком. Подавал документы и сюда, но выбрал Новосибирск. Академгородок».
А ведь мы могли не встретиться. Одно решение, принятое тридцать пять лет назад мальчишкой, — и наши вселенные разошлись бы навсегда. Он ходил бы по этим самым коридорам, но другими маршрутами. Жил бы в другой квартире. Любил бы другую женщину. Не было бы нашей дочери. Не было бы этой яростной борьбы, этой ложки, которую мой пятидесятипятилетний муж украдкой сунул в карман, — простой железной ложки из столовой.
«На удачу, — прошептал он, поймав мой взгляд. — Талисман».
Эта ложка в его кармане весила сейчас больше, чем все его несбывшиеся диссертации.
Потом мы бродили по университетской роще. Между могучих, спящих деревьев прятались островки знаний: маленькая кафедра латыни из красного кирпича, факультеты философии и психологии. В одном из старинных зданий конца XIX века разместился институт экспериментальной хирургии. Ирония судьбы была изощрённой и безжалостной: тот, кто мечтал здесь изучать жизнь, теперь шёл сюда как материал для скальпеля.
Томск уютный и чистый. В его морозном воздухе витает дух истории — терпкий, как старые книги, и пронзительный, как эта мысль о параллельной жизни. Мы шли по тропинке, и я держала его под руку, чувствуя под пальцами ткань его куртки. Он был здесь. Реальный. Со своей болезнью, своей украденной ложкой, своей несбывшейся мечтой стать учёным. Со мной.
Я посмотрела на заледеневшую реку, на холодное солнце-мандарин, на чёрное кружево ветвей на том берегу. Мир был прекрасен в своей безжалостной ясности. А наша любовь — не из лёгких и солнечных, а из тех, что выкованы в долгой сибирской зиме, и держится на том, чтобы, замерев на краю, всё-таки не отпустить руку. Чтобы та смешная ложка в кармане стала самым твёрдым сплавом нашей общей, неправильной, единственно возможной судьбы.