Екатерина смотрела на кухонный стол, заваленный какими-то бумагами, списками и чеками. Напротив нее сидел Алексей. Человек, с которым она прожила десять лет. Человек, которого она целовала каждое утро, которому варила кофе, с которым делила мечты и планы. А теперь… теперь он сидел здесь с калькулятором в руках и ледяным выражением лица.
— Ну что, Кать, продолжим? — Алексей поправил очки и ткнул ручкой в один из списков. — Мы остановились на кухонных принадлежностях.
Екатерина сглотнула ком в горле. В ее голове все еще не укладывалось, как их любовь, их «и в горе, и в радости», превратилась в этот фарс, в этот бухгалтерский учет разрушенной жизни. Развод был неизбежен, они оба это понимали. Чувства угасли, остались лишь взаимные претензии и усталость. Но Катя наивно полагала, что они расстанутся достойно, как взрослые люди. Как же она ошибалась.
— Леш, мы правда будем делить это? — тихим голосом спросила она. — Ложки, вилки, полотенца?
— А почему нет? — он удивленно поднял брови. — Это все нажито в браке. Мои деньги тоже там есть. Вот, например, набор кастрюль «Zepter». Помнишь, я его покупал в пятнадцатом году? Тридцать тысяч рублей по курсу того времени. Я претендую на три из пяти кастрюль, так как они в лучшем состоянии.
— Три кастрюли? — Катя нервно усмехнулась. — И как ты это себе представляешь? Я буду варить суп в оставшихся двух?
— Представляй, как хочешь. Закон на моей стороне. Либо ты оставляешь себе все, но выплачиваешь мне компенсацию — пятнадцать тысяч рублей, с учетом амортизации.
Она посмотрела на него, пытаясь найти в этом мужчине того, за кого выходила замуж десять лет назад. Того романтика, который дарил охапки ромашек и читал стихи под окном. Но перед ней сидел чужак. Мелочный, жадный, расчетливый чужак.
— Хорошо, подавись своими кастрюлями, — Катя отмахнулась. — Забирай все пять.
— Нет, все пять мне не нужны. У меня в новой квартире индукционная плита, эти не все подходят. Мне нужны только большая, средняя и сотейник. Остальные можешь оставить себе.
Екатерина почувствовала, как к глазам подступают слезы. Это было не из-за кастрюль. Это было из-за унижения. Из-за того, что ее दस десятилетняя жизнь взвешивалась на этих весах крохоборства.
— Пошли дальше, — Алексей невозмутимо перелистнул страницу. — Постельное белье. Набор из египетского хлопка, темно-синий. Твой подарок мне на прошлый Новый год. Я забираю его.
— Это же подарок! Леш, ты с ума сошел? Ты забираешь подарки?
— Катя, ты не понимаешь сути. Брак — это своего рода контракт. Выходя из него, каждая сторона имеет право на свою долю. Этот комплект стоил двенадцать тысяч рублей. Ты его использовала? Использовала. Значит, он частично твой. Но так как это подарок мне, я его забираю, но его стоимость — шесть тысяч рублей — вычитаю из твоей общей доли имущества.
— Какая доля? Леша, очнись! Мы делим хлам! — она сорвалась на крик.
— Для тебя это хлам, а для меня — активы. Вот, список твоих украшений, которые я дарил. Золотые серьги с бриллиантами (десятая годовщина) — сорок тысяч рублей. Кольцо с изумрудом (восьмая годовщина) — двадцать пять тысяч рублей. Цепочка плетения «Бисмарк» — пятнадцать тысяч рублей. Итого восемьдесят тысяч рублей. Кать, я требую вернуть мне деньги за эти подарки.
В квартире воцарилась тишина. Катя смотрела на бывшего мужа широко открытыми глазами, не веря своим ушам. Воздуха вдруг стало не хватать.
— Вернуть… деньги… за подарки? — прошептала она.
— Да. Срок годности украшений неограничен. Ты их носишь, они при тебе. Можешь оставить их себе, но их стоимость — это часть моей доли, которую ты удерживаешь. Поэтому, если ты оставляешь украшения, ты должна мне выплатить сорок тысяч рублей.
Она вдруг вспомнила, как он дарил ей эти серьги. Это был вечер в их любимом ресторане. Он встал на одно колено, сказал, что любит ее больше жизни, что эти бриллианты лишь бледное подобие ее красоты. А теперь… теперь он сидел здесь и пересчитывал эти бриллианты в рубли, требуя «свою долю».
— Ты чудовище, Леша, — проговорила она, чувствуя, как внутри все выгорает. — Ты просто чудовище.
— Я просто умею считать деньги, Катя. И не хочу остаться с голым задом после десяти лет брака. Ты тоже должна это понять.
— Знаешь что? Забирай свои серьги, кольцо, цепочку. Забирай все! Мне ничего не нужно от тебя, — она сорвала с руки кольцо и бросила его на стол. Оно со звоном покатилось по бумагам.
— Хм, ну кольцо можно было и аккуратнее, — Алексей поднял украшение и внимательно осмотрел его. — Ладно, принято. Значит, сорок тысяч рублей вычитаем из твоего долга.
— Какого долга? — она устало потерла виски.
— Долга за раздел имущества. Я все посчитал. С учетом всего, что ты оставляешь себе, и всего, что забираю я, ты должна мне выплатить сто двадцать тысяч рублей компенсации. Вот, в этой колонке все расписано.
Екатерина посмотрела на список. «Телевизор LG (остается Кате) — 15 000 руб. (доля Леши 7 500)», «Диван (остается Кате) — 20 000 руб. (доля Леши 10 000)», «Пылесос (остается Леше) — 5 000 руб. (доля Кати 2 500)»… Это было бесконечное, унизительное перечисление их быта, превращенного в цифры.
— Ты даже за телевизор, который мы покупали на деньги моих родителей, требуешь компенсацию? — спросила она.
— Деньги твоих родителей были подарены нам на свадьбу. Значит, это общие деньги. И телевизор общий. Все законно, Кать.
— Леш, у меня нет ста двадцати тысяч. У меня зарплата двадцать пять тысяч, и я должна снимать квартиру.
— Это не мои проблемы. Можешь взять кредит. Или продать что-нибудь. Например, тот же телевизор. Или… — он замялся на секунду. — Есть еще один вариант.
Катя посмотрела на него с надеждой. Неужели в нем проснулась совесть?
— Какой вариант?
Алексей поправил очки, отвел взгляд и заговорил чуть тише:
— Это касается Барсика.
Екатерина почувствовала, как сердце пропустило удар. Барсик. Их рыжий, пушистый кот, которого они подобрали котенком на улице семь лет назад. Барсик был для нее не просто домашним животным. Он был частью ее души. Он утешал ее, когда ей было грустно, он спал у нее в ногах, он был самым преданным существом в этом мире.
— Барсик? А что с Барсиком? — спросила она голосом, который начал дрожать.
— Мы его тоже должны поделить. Он — имущество, нажитое в браке.
— Леша, ты с ума сошел?! — она вскочила со стула. — Поделить Барсика? Как? Разрезать его пополам?
— Успокойся, не ори. Я имею в виду, поделить его время. Кать, я тоже к нему привязался. И хочу, чтобы он жил у меня. Предлагаю график: две недели он живет у тебя, две недели — у меня. У меня квартира больше, ему там будет лучше.
Она смотрела на него, и ей казалось, что это какой-то дурной сон. Леша, который всегда ворчал, что Барсик дерет диван, что от него шерсть по всей квартире, который никогда не убирал за ним лоток, вдруг «привязался» к нему?
— Ты никогда не любил Барсика, Леша. Ты просто хочешь мне сделать больно. Ты знаешь, как он для меня важен.
— Ну, знаешь, за семь лет можно и привязаться. И вообще, это не твое дело, люблю я его или нет. По закону он такой же мой, как и твой. Либо мы соглашаемся на график, либо…
— Либо что? — спросила она с ужасом.
— Либо мы оцениваем Барсика. Я посчитал. Кот беспородный, возраст семь лет. Рыночная стоимость такого животного — ну, максимум пятьсот рублей. Плюс… — он замялся, — плюс эмоциональная привязанность. Я готов оценить Барсика в пять тысяч рублей. Так как ты оставляешь его себе, ты должна мне выплатить две с половиной тысячи компенсации. Но это мелочь. Главное — график. Либо график, либо я подаю в суд на определение порядка пользования имуществом, то есть Барсиком. И поверь мне, суд установит график.
Катя села обратно на стул, закрыв лицо руками. Это был тупик. Суд. График. Две недели у неё, две недели у него. Барсик ненавидел переезды. Он был домашним, территориальным животным. Каждый переезд для него был стрессом. Кот начнет болеть, он будет несчастлив.
— Ты не понимаешь, Леша, — прошептала она сквозь слезы. — Барсик не кастрюля. Его нельзя так просто переносить с места на место. Ему будет плохо. У тебя дома он будет тосковать по мне, у меня — по твоему дому. Ты же убиваешь его этим графиком!
— Ничего, привыкнет. У меня будет свой лоток, свои миски. Он ко мне привыкнет. И вообще, это мое законное право. Я не собираюсь от него отказываться только потому, что тебе так хочется.
Она подняла на него глаза, полные слез и отчаяния. Перед ней сидел человек, который за десять лет брака стал для нее самым близким. И который теперь с холодным расчетом уничтожал все, что ей было дорого. Украшения, кастрюли, Барсик… Все это было лишь инструментами в его игре в «справедливость». В игре, где главным призом было ее унижение.
— Хорошо, Леша, — сказала она, вытирая слезы. Голос ее стал твердым. — Ты хочешь Барсика? Бери. Бери Барсика. Но только при одном условии.
Взгляд Алексея загорелся азартом.
— Каком условии?
— Условие простое. Ты забираешь Барсика навсегда. Я не буду требовать графика, я не буду претендовать на него. Он твой. Но ты должен выполнить три вещи. Первое: ты обязуешься кормить его тем кормом, который он привык, — «Royal Canin» для кастрированных котов. Второе: ты обязуешься раз в полгода возить его к ветеринару на профилактический осмотр. И третье: ты обязуешься никогда, слышишь, никогда не отдавать его в приют или кому-то другому. Если Барсик станет тебе не нужен — ты возвращаешь его мне. Навсегда. И без всяких графиков.
Алексей задумался. Видимо, такой поворот событий не входил в его планы.
— «Royal Canin»? Это же дорого. У него что, аллергия?
— Нет, просто он к нему привык. И ему так лучше для здоровья. У него были проблемы с почками, когда мы его подобрали.
— Ветеринар… Хм… Это тоже деньги. И время. У меня работа, Кать. Мне некогда возить кота по врачам.
— Это твое обязательство. Ты же «привязался» к нему, Леша. Если ты любишь кота, ты должен о нем заботиться.
Он посмотрел на неё с подозрением. Видимо, в его голове что-то щелкнуло.
— Ты просто хочешь переложить на меня ответственность и расходы, Катя. Я понял твой план. Ты хочешь, чтобы я забирал Барсика, а потом, когда мне станет трудно, вернул его тебе.
— Нет, Леша. Я просто хочу, чтобы Барсик был счастлив. Я знаю, что он мне нужен. Но если ты тоже «привязался» к нему, если ты считаешь его «своей долей» — бери. Осуществляй свое право. Заботься о нем. Это твой актив, Леша. Активы требуют обслуживания.
Алексей снял очки и устало потер лицо. В его мелочной душе боролись жадность и страх ответственности. Корм, ветеринар, время… Это все не укладывалось в его бухгалтерию разрушенной жизни. Барсик, который был «долей имущества», вдруг превратился в статью расходов. И это ему не нравилось.
— Хорошо, — сказал он наконец, надевая очки обратно. — Ладно. Я… я передумал насчет Барсика. Забирай его себе. Навсегда. Без всяких графиков.
Сердце Кати забилось с удвоенной силой. Барсик. Ее Барсик. Остается с ней.
— Но, Катя, — Алексей поднял палец, — так как ты оставляешь кота себе, ты должна мне выплатить две с половиной тысячи компенсации. Я оценил его в пять тысяч, значит, половина — моя. Уговор есть уговор.
Она посмотрела на него, и ей стало даже жалко этого человека. Этого крохобора, который не видел ничего, кроме цифр. Жалкого скрягу, который в погоне за «своей долей» потерял самое главное — право называться мужчиной.
— Забирай свои две с половиной тысячи, Леша, — сказала она, доставая кошелек. — Забирай. И… и забирай все, что ты там посчитал. Этот телевизор, этот диван… Я все продам. Я найду эти деньги. Я найду ста двадцать тысяч рублей. Кредит возьму, у родителей займу. Я выплачу тебе все до копейки. Лишь бы больше никогда, слышишь, никогда не видеть твоего лица. И никогда больше не сидеть с тобой за одним столом с калькулятором.
Екатерина бросила на стол несколько купюр. Две с половиной тысячи рублей за Барсика. Две с половиной тысячи рублей за то, чтобы спасти душу своего кота. И свою собственную душу от этого унижения.
— Ну, вот и отлично, — Алексей невозмутимо пересчитал деньги. — Я так и знал, что мы договоримся. Пойдем дальше. Бытовая техника. Стиральная машина «Bosch». Пятнадцатый год. Тридцать тысяч…
Развод состоялся через месяц. Екатерина переехала в маленькую однокомнатную квартиру на окраине города. У нее был Барсик, старый телевизор, который она все-таки не продала, и долг перед банком в ста тысяч рублей. Но ей было все равно. Она была свободна. Свободна от этого мужчины, который за десять лет превратился из любимого мужа в мелочного скрягу. Который делил ложки и кастрюли, требуя деньги за подарки. И который был готов поделить их Барсика, превратив его в долю имущества в своей Excel-таблице разрушенной жизни.
Катя сидела на балконе своей новой квартиры и смотрела на вечерний город. Барсик лежал у нее на коленях и тихо мурлыкал. У нее больше не было украшений, дорогих кастрюль и египетского хлопка. Но у нее было самое главное — Барсик и ее достоинство. И это было больше, чем какая-либо «доля имущества», которую мог посчитать на своем калькуляторе Алексей. Она потеряла все в этом браке, но нашла саму себя. И Барсика. А это, как выяснилось, стоило гораздо больше, чем сто двадцать тысяч рублей компенсации за разрушенную жизнь.