В золотистом свете свадебного зала, среди шаров и кружева, Наташа чувствовала себя принцессой. Белое платье струилось, фата искрилась, а рука любимого Димы сжимала её пальцы, даря ощущение счастья и покоя. Гости шумели, выкрикивая тосты, и всё было именно так, как она мечтала.
— Ну, что, молодые, — поднялся дядя Коля из-за стола невесты, — давайте уже, «Горько» кричать будем! По-настоящему, чтоб до сладко!
Зал одобрительно загудел. Дима, улыбаясь, повернулся к Наташе. Но поцелуй вышел скомканным. Взгляд Наташи на секунду отвлекся на противоположный конец стола, где её новоиспечённая свекровь, Лариса Александровна, с каменным лицом что-то шептала своей сестре, сверля взглядом Наташину маму.
— Мам, смотри, как красиво Наташа танцевала, — громко сказал Дима, пытаясь разрядить обстановку, когда оркестр заиграл медляк.
— Красиво, — процедила Лариса Александровна, не глядя на сына. — Платье только ей великовато. С чужого плеча, небось. У них, знаешь, какие доходы? Всю свадьбу, почитай, на наши с отцом кровные справили.
Наташина мама, Нина Николаевна, услышавшая край фразы, вспыхнула, но сдержалась, лишь сильнее сжав в пальцах кружевной платочек.
Наташа чувствовала это напряжение каждой клеточкой. Она подошла к столу, налила два бокала шампанского и направилась к свекрови.
— Лариса Александровна, — мягко начала она, протягивая бокал. — Я хочу выпить за вас. Спасибо вам за сына, за то, что воспитали такого замечательного человека. Я вас очень уважаю и надеюсь, мы станем настоящей семьей.
Взгляд Ларисы Александровны чуть смягчился, она уже потянулась за бокалом, как вдруг со стороны стола Нины Николаевны донеслось:
— Ой, да ладно тебе, Наташка, — это вмешалась Наташина тётя Зина, женщина шумная и бестактная. — Чего ты перед ней на цыпочках ходишь? Она же с первого дня нос воротит. Думает, раз у них квартира в центре, так они пуп земли. А сыночек её — маменькин, так под каблуком и ходит!
— Тётя Зина! — ахнула Наташа.
Дима побелел и вскочил с места. Лариса Александровна медленно поднялась, отставив так и не взятый бокал. Её лицо пошло красными пятнами.
— Что вы сказали, простите? — голос её звенел от ярости. — Мой сын — маменькин? Да ваша Наташа, небось, уже инструкции ему раздала, как жить будем! И платье это перешитое... Стыдоба!
— Какое перешитое?! — задохнулась от обиды Наташа. — Я его в салоне покупала!
— Ах, в салоне? — Лариса Александровна оглядела платье с ног до головы. — А фасончик-то прошлогодний. Видно, брали уцененное. Экономите на всём, а туда же — за нашего Диму замуж!
Нина Николаевна вскочила, уронив стул. Слезы брызнули из её глаз.
— Да как ты смеешь, Лариса! — закричала она. — Моя дочь — красавица, умница, с двумя высшими! А твой Дима… да кто он такой? Маменькин сынок, который без твоего совета и шагу ступить не может!
— Ах так?! — Лариса Александровна рванулась вперёд, разбив стоявший на пути фужер. Осколки брызнули под ноги гостей. — Что за свадьба без драки! — закричала она истошно и кинулась на Наташу, целясь наманикюренными ногтями в её причёску.
— Лариса Александровна, вы что творите?! — Наташа в ужасе сделала шаг назад, выставив руки, защищая лицо. Её каблук попал в осколок, она покачнулась.
— За дочку порву! — заголосила Нина Николаевна, с неожиданной для её комплекции прытью кидаясь на Ларису. — Не смей трогать моего ребёнка!
Дальше всё смешалось в крике и хаосе. Тетя Зина, чувствуя свою вину за разговор, попыталась оттащить Ларису, но её собственная сестра, подруга Ларисы, вцепилась Зине в волосы. Кто-то из мужчин попытался разнять женщин, но дядя Коля, перебравший коньяка, решил, что нападают на его жену, и с грохотом опрокинул стол с закусками. Салаты полетели на пол, заливая белоснежную скатерть майонезом и свекольным соком.
— Прекратите! — заорал Дима, пытаясь прорваться к центру свалки. Его осадил Наташин дядя, решивший, что зять лезет защищать свою мать.
— Ах ты, хорек! — замахнулся он.
Вся свадьба превратилась в одно большое побоище. Тёти, дяди, двоюродные братья — все дрались. Визг, мат, звон посуды и звук разрываемой ткани смешались в жуткую какофонию. Наташу оттеснили к стене. Она стояла, прижав руки к груди, и смотрела, как её мать и свекровь катаются по усыпанному осколками и едой полу. У Ларисы была порвана блузка, у мамы — съехала набок дорогая прическа, которую она делала три часа.
Вдруг в зале погас свет. Кто-то, видимо, в пылу сражения, задел рубильник. Наступила темнота, полная шорохов, тяжёлого дыхания и всхлипов. Света от уличных фонарей, пробивающегося сквозь щели в шторах, едва хватало, чтобы различить силуэты.
Чья-то рука нащупала ладонь Наташи. Холодная, дрожащая. Это был Дима.
— Наташа… — прошептал он.
Они стояли в темноте, вдвоём, посреди руин своей свадьбы. Где-то рядом капризно плакала какая-то тетя, прося, чтобы ей вернули туфлю. Кто-то икал и пытался встать.
— Это конец? — тихо спросила Наташа, чувствуя, как слезы текут по щекам, смывая тушь и тональный крем, за который она пережидала весь день.
Дима молчал. Он слышал крики своей матери: «Дима! Димочка! Сынок, где ты?! За что ты меня позоришь с этой…»
И тут же голос Нины Николаевны: «Наташенька! Доченька! Иди ко мне, не подпускай эту змею к себе!»
— Мы не можем так, — выдохнул Дима, сжимая её руку. — Мы не можем… Это не наша война.
— Это наша жизнь, — горько ответила Наташа. — И она сейчас рассыпается здесь на куски.
В темноте они слышали, как чей-то голос, кажется, распорядителя, истерично вызвал такси и скорую. Зажегся тусклый свет аварийной лампы. В его мертвенно-бледных лучах открылась жуткая картина: разбитые цветы, перевернутые столы, и две женщины, сидящие в разных углах зала и с ненавистью смотрящие друг на друга. Лариса Александровна поправляла порванную блузку, Нина Николаевна вытирала разбитую губу платочком, который уже не был белым.
Дима и Наташа, держась за руки, стояли между ними. Им нужно было сделать всего один шаг — либо друг к другу, либо к ногам своих матерей.