За окном давно было темно. Фонарь во дворе горел через раз, так что в комнате было сумрачно и спокойно. Таня сидела на краю дивана и качала годовалого Пашку. Сын уже сопел, расслабленно раскинув ручонки, но по опыту Таня знала: попробуй переложить его в кроватку раньше времени — сразу глазки открывает и концерты начинаются.
В комнате было чисто, но бедно. Старый шифоньер, который достался еще от бабушки, продавленный диван и обои в цветочек, которые местами отошли от стен и висели пузырями. Но на окнах висели веселые занавески, а на подоконнике гордо красовалась орхидея. Таня ее поливала, разговаривала с ней, потому что с ней хоть поговорить можно было. Витя в последнее время домой приходил, как чужой.
Пашка наконец засопел ровно и глубоко. Таня замерла, прислушалась. Нет, вроде уснул. Она аккуратно, будто несла бомбу, перенесла его в кроватку, укрыла старым байковым одеяльцем и поправила игрушечного зайца, у которого одно ухо было намертво пришито, а второе держалось на честном слове.
Таня выпрямилась и глянула на телефон. Девять часов. Витя уехал к матери еще в обед. Тамара Михайловна жила в соседнем районе, в своей двушке, и постоянно звала сына то картошки привезти, то банки с соленьями забрать, то просто помочь по хозяйству. Таня не лезла. Свекровь ее недолюбливала, это было видно невооруженным глазом. Тамара Михайловна смотрела на Таню так, будто та была мухой, случайно залетевшей в ее чистое, натёртое до блеска пространство.
«Может, пробки? — подумала Таня. — Или у матери опять разговор на час».
Она вздохнула и села на диван. Рядом лежало вязание — большая шаль из мягкой полушерсти. Тетя Клава, соседка снизу, заказала. То есть не заказала, а Таня сама вызвалась связать, в благодарность. Тетя Клава была золотой женщиной: когда надо было сбегать в магазин, а Пашка спал, она всегда соглашалась посидеть часок-другой. Просто так, за спасибо. Ну как было не отблагодарить? Денег на подарок все равно нет, а шаль получится теплая, красивая.
Таня взяла спицы. Руки двигались сами собой, привычно. Петля за петлей. Это успокаивало лучше любого лекарства.
Она вспомнила бабушку. Та тоже всегда вязала. Сидит бывало в кресле, спицы сверкают, и рассказывает сказки. Или житейские истории. Бабушка говорила: «Ручки у тебя, Танюша, золотые. Это тебе от меня дар. Ты его не закапывай. Вязание — оно и накормит, и напоит, и душу согреет, если холодно станет». Бабушка умерла, когда Тане было двенадцать. И сразу все стало холодно.
А потом отец женился. Мачеха, тетя Люда, вошла в их с отцом маленькую квартирку, как танк, и сразу начала наводить свои порядки. А когда родились двойняшки, Таня превратилась в Золушку. Только карета не приезжала. Стирка, готовка, уборка, прогулки с малышней. Учеба? А когда учиться-то? В школу она ходила отоспаться. Двойняшки орали по ночам, пеленки горой, мачеха орала, что Таня ничего не делает, отец молчал. Его вообще почти не было видно, он все время пропадал на работе.
Школу Таня окончила кое-как. Мачеха сказала: «Хватит ей сидеть на нашей шее, пусть идет работать, будет кормить себя сама». И Таня пошла. Она устроилась на рынок, в овощную палатку. Там она и встретила Витю.
Он пришел за картошкой. Высокий, симпатичный, улыбается. Потом стал заходить каждый день. То за луком, то за свеклой, то просто так. Цветы приносил — дешевые гвоздики, но Таньке они казались королевскими розами. Он говорил, что заберет ее отсюда, что она заслуживает лучшей жизни, что у них будет своя семья, свой дом. Таня уцепилась за него, как утопающий за спасательный круг. Она так устала быть никому не нужной прислугой, что и жизнь с Витькой ей раем казалась.
Свадьбы не было. Просто расписались, и Таня переехала к нему в съемную халупу. Она была счастлива. Честно. Месяца два. А потом оказалось, что Витя не такой уж и сильный, и денег вечно нет, и мама у него... ну, мама отдельная песня.
Таня устроилась уборщицей в офис, мыть полы, чтобы побольше зарабатывать. Каждый день после торговли на рынке спешила в офис юридической компании, так что домой возвращалась только к ночи. А через три месяца поняла, что беременна. Витя тогда обрадовался, сказал: «Сиди дома, рожай, я сам прокормлю». Таня и села. А теперь вот сидит и думает: правильно ли сделала?
Воспоминания прервал резкий звук. Телефон на тумбочке завибрировал и загорелся. На экране определился номер мужа. Таня улыбнулась. Сердце глупо так, по-девчоночьи, ёкнуло. Соскучилась, дура. Она быстро выскользнула в коридор, прикрыв за собой дверь в комнату, чтобы не разбудить Пашку, и нажала на зеленую кнопку.
— Алло? Витенька? Ты где? — зашептала она в трубку, уже приготовившись услышать его голос.
Но в трубке были какие-то шорохи, гул и голоса. Таня сначала не поняла, подумала, связь плохая. Потом до нее дошло: он случайно нажал вызов, когда телефон доставал. Телефон лежит у него в кармане или в руке, и записывает всё, что происходит вокруг.
Она уже хотела положить трубку, чтобы не подслушивать, как вдруг услышала голос свекрови. Этот голос она узнала бы из тысячи. Металлический, резкий, как дрель.
— ...Витька, ну сколько можно мне вас тянуть? Я вам и продукты, и деньги даю, а вы? Она в декрете сидит, прохлаждается, а ты ишачишь за копейки на своей работе! Я тебе сколько раз говорила: жениться надо было на нормальной девушке, с квартирой, с деньгами, а ты на ком женился? На нищенке, у которой за душой ни кола ни двора! Сирота безродная, еще и ребенка родила, теперь ты как проклятый всю жизнь будешь на них пахать!
Таня замерла. Ей показалось, что её ударили под дых. Воздух кончился.
Потом послышался голос Вити. Приглушенный, какой-то... виноватый.
— Мам, ну хватит... Танька, конечно, не идеал, но.. хорошая...
— Хорошая? — перебила свекровь. — Хорошая та, которая пользу приносит! А твоя Танька что? Вяжет целыми днями? Носки, шарфики? Это дело? Это ерунда, а не дело! Ты ей скажи, чтобы искала нормальную работу, выходила из декрета раньше, ребенка в ясли сдала. Нечего на шее у мужа сидеть!
Витя что-то промычал в ответ. Неразборчиво. Несмело. Свекровь же наседала дальше:
— Ты подумай, сынок. Пока молодой, надо головой думать. Найди себе женщину при деньгах, а эту... брось. Нечего тебе с обузой маяться. Себя пожалей. Жизнь одна.
Таня стояла в коридоре, боясь пошевелиться, словно ее могли бы услышать. В одной руке она сжимала телефон, из которого лилась эта отрава. Второй рукой она зажимала рот, чтобы не заорать в голос. По щекам потекли слезы. Горячие, злые, обидные.
Её называют нищенкой, обузой. А вязание её — ерундой. И самое страшное было не в словах свекрови. От свекрови она ничего другого и не ждала. Самое страшное было в молчании Вити. Он не защитил её. Он даже не попытался. Просто промычал что-то невнятное и заткнулся.
В трубке что-то щелкнуло, и связь оборвалась. То ли Витя телефон убрал, то ли сигнал пропал. Таня медленно опустила руку и посмотрела на потухший экран. Потом перевела взгляд на дверь в комнату, за которой спал её сын. Маленький, беззащитный, такой же, как она. Тоже обуза, получается.
Она вытерла слезы тыльной стороной ладони, шмыгнула носом, глубоко вздохнула и зашла обратно в комнату. Надо было жить дальше. Пашка мог проснуться в любой момент.
Она села на диван, машинально взяла вязание. Спицы замелькали в руках. Петля за петлей. Это спасало. Это было единственное, что спасало сейчас, чтобы не разреветься в голос и не разбудить ребенка, вспоминая слова свекрови: «Нищенка... Сирота безродная... Ерунда...»
А ведь бабушка говорила по-другому. Бабушка говорила, что её руки — золото. Что дар у неё. Кому теперь нужен этот дар? Кому нужно её вязание, если родной муж считает его ерундой?
За окном темнота. В комнате тихо, только спицы постукивают. И вдруг — звук ключа в замке.
Таня вздрогнула, но головы не подняла. Продолжала вязать. Витя вошел, громко хлопнув дверью. Поставил в прихожей тяжелую сумку — видно, банки с маминой консервацией припер. Куртка нараспашку, щеки красные с мороза. Прошел на кухню, не сказав ни слова, плюхнулся на табуретку.
Таня молчала. Внутри всё дрожало, кипело, но она держалась. Руки работали, лицо спокойное.
Витя первым не выдержал тишины. Крикнул из кухни:
— Чего молчишь? Есть дашь чего?
— Борщ есть, на плите, — ответила Таня тихо, не оборачиваясь.
Витя загремел посудой, налил себе, пришел в комнату, сел за стол, включил телевизор. Ел и смотрел какую-то дурацкую передачу про звезд, а Таня все вязал, и вязала, пытаясь успокоиться.
Вдруг Витя резко отодвинул тарелку, так что ложка звякнула, и обернулся к ней:
— А ты чего расселась? Вяжешь? Толку-то от твоего вязания? Ты бы лучше делом занялась! Вон люди в декрете работают, удаленно, а ты? Сидишь, спицами стучишь!
— Это и есть дело, Вить, – вздохнула Татьяна. – Я шаль вяжу, тете Клаве. И вообще, я тут подумала… заказы буду искать в интернете, вязаные вещи ведь продают. Может, получится.
Витя вскочил, как ужаленный.
— Какие заказы?! Кому нужно твое старье? Сейчас всё в магазинах есть, за копейки! Кто будет у тебя покупать?! — Он аж покраснел от злости. — Мать права — ерундой ты занимаешься!
Он подлетел к ней, выхватил вязание из рук и с силой швырнул в угол. Спицы жалобно звякнули, и Шаль упала на пол бесформенной кучей.
Из кроватки раздался истошный крик. Пашка проснулся, испугался шума и орал теперь на всю квартиру. Таня вскочила, бросилась к сыну, схватила его на руки, прижала к груди. Она тряслась вся, плакала, укачивала, шептала: «Тише, тише, маленький, всё хорошо, мама тут, мама никому не даст в обиду».
Витя стоял посреди комнаты и тяжело дышал. Смотрел на них — на плачущую жену с растрепанными волосами, на орущего ребенка и в его глазах Таня не увидела ничего. Ни жалости, ни раскаяния, а только раздражение. Будто это не он только что сломал её вещи и напугал ребёнка, а она была во всем виновата.
— Всё, надоело! — рявкнул он так, что Пашка зашелся в новом крике. — Живите как хотите!
Витька рванул в коридор, на ходу хватая куртку, даже не взглянул на сумку с консервацией, которую припер от мамочки. Дверь хлопнула и… наступила тишина. Только Пашка всхлипывал, прижимаясь к маме. Таня стояла посреди комнаты, качала сына и смотрела в угол, где валялось вязание.
Она села на диван, погладила Пашку по голове, поцеловала в мокрую щеку и тихо, почти беззвучно, прошептала ему в ухо:
— Ничего, сынок. Ничего. Мы справимся. Бабушка говорила, вязание прокормит. Значит, прокормит. Где наша не пропадала, Выживем как-нибудь… наверное…
Таня снова заплакала, ведь надеяться в этой жизни больше не на кого, кроме себя и своего ребенка. Вот тебе и замужество!
****
Ночью Таня так и не сомкнула глаз. Денег нет. Вообще нет. Витя, когда уходил, забрал карту с собой. Таня знала, что там оставалось около пяти тысяч — на молоко, памперсы. Еще и коммуналку платить через неделю. В холодильнике — пачка гречки, луковица, половина буханки хлеба, молоко заканчивалось. Что же делать? Как выкарабкаться?
Ночью, пока Пашка спал, Таня проверила Витины вещи. Ноутбука нет. Планшета нет. Любимой толстовки нет, джинсов, в которых он ходил, тоже. Даже зарядку от телефона забрал запасную. Таня стояла посреди комнаты и смотрела на пустую полку в шкафу. В груди было пусто и холодно.
Она почему-то точно знала: не вернется. Не позвонит. Не напишет. Просто вычеркнет их с Пашкой из жизни, как будто и не было, а мамочка его еще и обрадуется.
Под утро Таня задремала, прижавшись к бортику кроватки, где спал сын. Приснилась бабушка. Сидит на лавочке, вяжет носки, на солнышке щурится и улыбается. Таня подошла, хотела спросить: «Бабуль, как мне быть?», а бабушка подняла голову и сказала: «Терпи, дочка. Ручки твои золотые, не пропадешь». И исчезла.
Таня проснулась оттого, что Пашка завозился и закряхтел. За окном уже было светло.
— Проснулся, мой хороший? Пойдем кашку варить.
И вдруг — звонок в дверь. Так громко и неожиданно, что Таня вздрогнула, а малыш захныкал.
«Витя? Вернулся?» — мелькнула глупая, радостная мысль. Но тут же погасла. Нет, Витя бы позвонил. У него ключи есть. Таня накинула халат, прижала Пашку покрепче и пошла открывать.
На пороге стояла тетя Клава. Полная, румяная, в пуховом платке поверх пальто, с сумкой в руках. Из сумки торчал пакет молока и что-то еще.
— Танюш, привет! — заулыбалась она. — Я за шалью зайти обещала, вот и зашла. А то закручусь потом, забываю совсем. Как там моя обновка?
Таня замерла на пороге. Шаль... Она только сейчас вспомнила. Шаль так и валяется в углу после вчерашнего скандала. Она пропустила тетю Клаву в коридор и пошла в комнату, чувствуя, как горят щеки.
— Я сейчас, теть Клав, только...
Она вошла в комнату и увидела всё то же, что и ночью: в углу скомканное вязание, обломки спиц на полу. У Пашки в кроватке сбившееся одеяльце. На столе грязная тарелка Вити, которую она даже не убрала. Таня зажмурилась на секунду, а когда открыла глаза — тетя Клава уже стояла рядом и смотрела на этот разгром.
— Тань... — тихо сказала она. — Что случилось-то? Ты чего такая? Витя где?
И тут Таню прорвало. Слезы хлынули сами, она даже не пыталась их сдержать. Рассказывала всё, захлебываясь и всхлипывая, а Тетя Клава слушала молча и только вздыхала. Когда Таня закончила и зарыдала в голос, прижав к себе захныкавшего Пашку, тетя Клава шагнула к ней и обняла крепко, по-матерински, прижав к своей мягкой груди.
— Ох, дочка... — голос у нее дрогнул. — Горе-то какое. Ах он гад! Ах она змея подколодная! — Соседка отстранилась, всплеснула руками. — Да как же можно женщину с малым дитем бросать?! Да чтоб у них руки отсохли, у обоих! А язык чтоб отсох у этой карги старой! Нищенка, говорит? Да она сама нищенка по душонке своей!
Тетя Клава так разошлась, что Пашка даже плакать перестал, уставился на нее во все глаза. Таня шмыгала носом и вытирала слезы.
— Погоди, дочка, не реви, — тетя Клава решительно сняла пальто, повесила на гвоздик в коридоре и вернулась. — Показывай, где шаль-то.
Таня показала на угол. Тетя Клава подошла, нагнулась, подняла вязание с пола, расправила. Ажурные узоры, мягкая пряжа, ровные петельки — всё это даже в незаконченном состоянии выглядело красиво. Тетя Клава повертела шаль в руках, погладила, близко поднесла к глазам.
— Слушай, Тань, — сказала она вдруг другим голосом. — А шаль-то какая красивая! Прямо как в магазине дорогом продают. А может, и дороже. Ты это… вяжешь, я гляжу, знатно. Ровненько так, узор сложный. Красота же!
Таня посмотрела на свое творение. Действительно красиво. Бабушка бы гордилась.
— Садись-ка, дочка, — тетя Клава усадила Таню на диван, сама села рядом, пристроив на коленях шаль. — Слушай меня внимательно. У меня подруга есть, Нина Ивановна. Мы с ней в одной школе работали, я техничкой, она учительницей начальных классов. Хорошая женщина, справедливая. Она теперь на пенсии, но вяжет всю жизнь. Такие вещи делает — закачаешься! У неё пряжи знаешь сколько? Целая комната! Серьезно, я сама видела. Она всю жизнь собирала, мечтала всё перевязать. А теперь вязать тяжело — руки болят, пальцы крутит, глаза не те. Она мне жаловалась: лежит добро, пропадает, а сердце болит.
Тетя Клава сделала паузу, заглянула Тане в глаза.
— Она мечтает, чтобы её запасы в дело пошли. Даром не хочет отдавать — жалко, а продать — не продаст, потому что привыкла к ним, как к родным. А вот если бы человек вязал, да еще и хорошо вязал, она бы, может, и согласилась. Давай-ка я тебя к ней сведу? Ты бы посмотрела, может, договоритесь?
У Тани в груди что-то дрогнуло. Слабая, робкая надежда. Как тот самый лучик света в темной комнате.
— А вдруг я не понравлюсь? — тихо спросила она. — Вдруг она скажет, что я плохо вяжу?
— А ты не гадай, — отрезала тетя Клава. — Собирайся. Пашку бери, я помогу. Прямо сейчас и пойдем, пока она дома, а то в магазин унесется.
Через час они уже стояли перед дверью квартиры на третьем этаже в соседнем доме. Тетя Клава позвонила. Дверь открыла невысокая сухонькая старушка с седыми волосами.
— Клавка, проходи, чего на пороге стоишь? — голос у бабы Нины оказался скрипучим, но не злым. — А это кто? Соседка твоя?
— Она самая, Нин. Таня. Дело у нас к тебе, — тетя Клава шагнула в коридор, потянув Таню за собой.
— Проходите в комнату, раз дело, — баба Нина посторонилась.
Таня вошла и ахнула…
Комната была небольшая, но вся вдоль стен стояли стеллажи. Самодельные, деревянные, но крепкие. И на них — коробки, пакеты, мешочки, свертки. Из каждого торчали нитки. Толстые и тонкие, пушистые и гладкие, всех цветов, какие только можно представить. Шерсть, полушерсть, акрил, мохер, ангора, хлопок. Таня даже дышать перестала.
— Ничего себе... — выдохнула она.
— Нравится? — баба Нина довольно прищурилась. — Двадцать лет собирала. Думала, на пенсии всё свяжу. Ага, сейчас. Глаза вон уже не те, пальцы крутит по утрам. Сижу, смотрю на это добро и думаю: кому оно достанется, когда помру? Выбросят и не поморщатся.
Она подошла к Тане, взяла её за подбородок, повернула лицо к свету.
— Молодая, глаза ясные. Вяжешь, говорят?
— Вяжу, — тихо ответила Таня. — Бабушка научила.
— Ну-ка, показывай, чему научила, — баба Нина кивнула на пакет, который Таня держала в руках.
Таня развернула шаль. Баба Нина взяла её, поднесла к глазам, повертела так и сяк, погладила пальцами узор, потянула край, проверяя, не распускается ли.
— Сама вязала? — строго спросила она.
— Сама.
— Хорошая бабушка у тебя была, — кивнула Нина уже мягче. — Рука твердая, узор сложный, ровненько всё, без ошибок. Петелька к петельке. Молодец. Такую шаль вязать — терпение нужно.
Таня покраснела от похвалы. Пашка в слинге завозился, захныкал.
— О, помощник растет, — усмехнулась баба Нина. — Садись вон на диван, корми, если надо. А мы с Клавкой пока поговорим.
Таня села, осторожно достала Пашку, приложила к груди. Малыш сразу затих, зачмокал довольно. Баба Нина смотрела на них, и взгляд её теплел на глазах.
— Красивый мальчик, — сказала она. — На тебя похож. Волосики светлые. Сколько?
— Годик недавно исполнился, — ответила Таня.
— Хороший возраст. Самый интересный. А муж где?
Тетя Клава и Таня переглянулись. Тетя Клава вздохнула.
— Нин, я ж тебе по телефону говорила вкратце. Бросил он её. Ушел к мамаше своей. Богачку хотят найти для него. Таня одна с дитем осталась, ни копейки денег. Я вот подумала: может, ты поможешь? Пряжа у тебя лежит, а она вязать умеет. Если договоритесь — и твоё добро в дело пойдет, и ей подспорье.
Баба Нина помолчала, пожевала губами. Потом встала, подошла к окну, постояла, глядя на улицу. Вернулась, села напротив Тани.
— Значит, так, — сказала она твердо. — Пряжу я тебе дам. Любую, какую выберешь. Вяжи, что хочешь и сколько хочешь. Но уговор такой: продашь вещь — мне четверть отдаешь. Остальное себе. Не продашь — не продашь, значит. Но пряжу не переводи, вещи делай качественные, не халтурь. Согласна?
У Тани перехватило дыхание. Она смотрела на бабу Нину и не верила своим ушам.
— А... а если я не продам? — выдавила она. — Вдруг не получится? Я же вам должна буду?
— Ничего ты мне не должна, — отрезала баба Нина. — Пряжа все равно лежит. Пусть лучше дело делает, чем пыль собирает. Ты, я вижу, девка работящая, глаза честные. Не подведешь. А не продашь — значит, время не пришло. Будешь себе вязать, ребенку, мне на память. Тоже дело.
Таня сидела и моргала, чтобы не расплакаться. Тетя Клава довольно улыбалась.
— Ну вот и ладненько, — сказала она. — Я ж говорила, Нинка у нас душевная, хоть и строгая с виду.
— Цыц, — прикрикнула на неё баба Нина беззлобно. — Давай, Таня, выбирай пряжу. Чего тебе надо-то?
Таня вышла от бабы Нины с огромным пакетом. Там была и шерсть для теплых вещей, и мягкий хлопок для детского, и мохер пушистый. Баба Нина сама насоветовала: «Это бери, это хорошая, из этой носки не сносить, а это для красоты, свяжешь что-нибудь нарядное».
Дома Таня распаковала пакет, перебирала мотки, гладила их, прижимала к щеке. Пашка ползал рядом, пытался схватить яркий клубок красной шерсти. Таня засмеялась впервые за долгое время.
— Нельзя, маленький, это наше богатство.
Вечером пришла тетя Клава. Принесла шаль обратно, но в руках у неё была пятисотрублевая купюра.
— Ты чего, теть Клав? — удивилась Таня. — Я же вам шаль в подарок вязала, от души.
— А это не за шаль, — отмахнулась тетя Клава. — Это тебе на первое время. Хоть какой-то старт. Бери, не спорь. Я не богатая, но пятьсот рублей у меня есть. А тебе сейчас каждая копейка важна. И не вздумай отказываться, а то обижусь.
Таня взяла деньги, обняла тетю Клаву и опять расплакалась. Та гладила её по голове и приговаривала:
— Ничего, дочка, прорвемся. Люди добрые есть. Не все такие гады, как твой Витька и его мамаша.
В тот вечер Таня накормила Пашку вкусной кашей на молоке, уложила спать, залезла в интернет и стала смотреть, как люди продают вязаные вещи.
Она создала страничку в соцсети. Долго думала, как назвать. Написала просто: «Таня. Вяжу на заказ». Потом подумала и добавила: «Пинетки, шапочки, пледы, шали. Недорого».
Сфотографировала старый плед, который связала для Паши еще до его рождения, когда лежала в декрете и от скуки вязала сутками. Плед получился красивый, разноцветный, из остатков пряжи. Выложила фото и стала ждать.
Первые дни никто не писал. Таня заходила в соцсеть каждые полчаса, обновляла страницу, проверяла сообщения. Тишина. Только реклама какая-то и спам. Таня не отчаивалась. Она вязала. Сначала просто так, чтобы успокоить нервы. Свяжет — распустит. Свяжет — не нравится, опять распустит. Руки работали, а голова отдыхала.
Потом она поняла: надо вязать то, что точно продастся. Детские вещи. Их всегда покупают. Мамочки любят, чтобы ребеночек был красивый. И цены можно небольшие ставить, чтобы брали.
Она связала три пары пинеток — белые, розовые и голубые. Связала шапочку с ушками, как у мишки. Сфотографировала при дневном свете на подоконнике, выложила. И снова тишина. День, два, три.
Таня уже начала думать, что ничего не выйдет. Сидела ночью, вязала при тусклом свете настольной лампы, чтобы Пашку не разбудить, и в голову лезли черные мысли. А вдруг бабушка ошиблась? Вдруг никому её вязание не нужно? Вдруг она правда бездельница, которая ничего не умеет, кроме как спицами стучать?
На четвертый день вечером зазвонил телефон. Таня глянула на экран и похолодела. «Витя».
Она долго смотрела на мерцающую надпись. Палец замер над кнопкой. Зачем звонит? Вернуться хочет? Или сказать что-то обидное?
Она ответила.
— Алло, — голос дрогнул.
— Привет, — голос Вити был сухой, чужой. — Я за вещами своими приду. Через час будь дома.
И трубку повесил.
Таня застыла с телефоном в руке. Через час. За вещами. Будь дома. Даже не спросил, как она, как Пашка. Даже «пока» не сказал.
Она заметалась по комнате. Значит, окончательно. Значит, не вернется. Но собирать было особо нечего. Таня открыла шкаф, достала его футболки, джинсы, старый свитер, который она ему связала на прошлый Новый год. Свитер она держала дольше всего. Хотела оставить себе, на память. Потом сунула в пакет. Зачем ей такая память?
Звонок в дверь прозвенел ровно через час. Таня пошла открывать. На пороге стоял Витя и… Тамара Михайловна. Свекровь вплыла в квартиру первой, даже не поздоровавшись, даже не сняв сапоги. Прошла в комнату, огляделась брезгливо, как будто в свинарник зашла.
— Ну и хлам у вас тут, — фыркнула она. Повела носом. — И пахнет... Витька, забирай быстрее, чего тут нюхать. Тут дышать нечем.
Таня стояла у двери, прижимая к себе проснувшегося от шума Пашку. Малыш тер глазки, смотрел на отца, узнал и вдруг заулыбался, замахал ручками.
— Па-па-па! — залепетал он радостно, потянулся к Вите.
Таня шагнула вперед, чувствуя, как сердце разрывается.
— Папуля пришел, — сказала она тихо, глядя на Витю. — Скажи: папа. Папа пришел.
Паша тянул ручки, а Витя дернулся было к нему, руку протянул — и тут Тамара Михайловна схватила сына за локоть мертвой хваткой.
— Пошли, Витя. Нечего тут. Своё забрал — и пошли. Нагляделся уже.
Витя замер, глядя на ребенка. Пашка все тянулся к нему, звал: «Па-па-па!». В глазах у Вити что-то мелькнуло — то ли жалость, то ли боль. Но мать дернула его сильнее.
— Пошли, я сказала! — рявкнула она. — Хватит дурью маяться. Эта тебя всю жизнь тянуть будет, если не оторвешь сейчас.
Витя опустил глаза, развернулся и пошел к выходу. Таня смотрела ему в спину. Хотелось закричать, броситься следом, вцепиться в руку, умолять, но она стояла и молчала. Только прижимала Пашку крепче.
Дверь захлопнулась. Пашка заплакал — громко, обиженно, не понимая, почему папа ушел, не взяв его на ручки. Таня качала сына, гладила по спинке, шептала что-то успокаивающее, а у самой слезы текли по щекам и капали на Пашкину голову. В тот вечер она думала, что хуже уже быть не может, как вдруг, когда зашла в соцсеть и увидела значок — новое сообщение. Сердце забилось часто-часто.
«Здравствуйте! А вы можете связать такой же плед, как на фото? Для новорожденного, в роддом. Только нежно-розовый. Сколько будет стоить?»
Таня прочитала сообщение раз, другой, третий. Потом закрыла глаза и выдохнула. Она долго и обстоятельно отвечала, объясняла про пряжу, про размеры, про сроки. Договорились на девятьсот рублей. Таня назвала цену, боясь, что это слишком дорого, но заказчица согласилась сразу. Сказала, что не к спеху, но хотелось бы через недельку.
Всю неделю она жила как заведенная. Днем — Пашка, готовка, уборка, прогулка. Ночью — вязание. Спала урывками, по три-четыре часа. Глаза красные, руки болят, спина затекла, но она не останавливалась. В голове стучало: надо успеть, надо сделать красиво, надо, чтобы понравилось.
Плед получился на загляденье. Нежно-розовый, пушистый, с ажурным узором по краям. Таня сама любовалась им, разложив на диване. Пашка подполз, потрогал ручками и засмеялся.
— Нравится? — улыбнулась Таня. — Это для другой маленькой девочки. А тебе я другой свяжу, синенький.
С заказчицей встретились в парке, как договорились… даже раньше – через пять дней. Заказчица оказалась молодой женщиной, чуть постарше Тани. Она увидела плед — и ахнула.
— Какая красота! Да это же ручная работа! Вы знаете, в магазинах такое втридорога стоит, и то не факт, что найдешь. Я обязательно к вам еще обращусь! У меня подруга скоро рожает, я ей посоветую.
Она достала кошелек.
— Здесь тысяча двести, сдачи не надо. Вы заслужили.
Таня хотела возразить, договорились же на девятьсот, но женщина уже ушла, помахав рукой. Таня стояла с купюрами в руке и глупо улыбалась.
В тот вечер она купила Паше фруктов — бананы и яблоки, пачку дорогого детского печенья, которое он любил, но которое она редко могла себе позволить, и молоко. Сидела на кухне, смотрела, как сын уплетает печенье, обсыпая себя крошками, и улыбалась. Впервые за долгое время — улыбалась по-настоящему.
Прошел месяц. Витя не появлялся, не звонил. На звонки Тани не отвечал. Алименты она не подавала — боялась судов, не знала, как это делается, да и думала: захочет — сам поможет. Не хочет — силком не заставишь.
Жили на то, что приносило вязание. Сначала один заказ в неделю, потом два, потом три. Клиентки советовали подругам, те — своим мамам. Таня завела отдельный альбом с работами, научилась делать нормальные фото при дневном свете. Вставала рано утром, ловила солнце на подоконнике, раскладывала вещи, щелкала.
Тетя Клава помогала — сидела с Пашей, когда Таня бегала к бабе Нине за новой пряжей или встречалась с заказчицами. Баба Нина радовалась, что её запасы идут в дело, и даже не всегда брала свою четверть. Таня сама несла, но баба Нина часто отмахивалась:
— Потом отдашь, когда разбогатеешь. Мне сейчас не к спеху.
Таня вязала. Много. Почти всё свободное время. Спала по-прежнему мало, но уже привыкла. Глаза красные, руки болят, но в груди поселилось что-то теплое и твердое. Она справляется. Она может.
Однажды она встречалась с заказчицей в парке. Передала пакет с шапочками и пинетками — заказ на маленького мальчика. Женщина оказалась молодой, примерно ровесницей Тани, с модной стрижкой и в красивом пальто. Рядом стояла дорогая коляска, в которой мирно посапывал младенец.
— Спасибо большое! — улыбнулась женщина, разглядывая вещи. — Такая красота! А вы только в соцсетях продаете?
— Да, пока только так, — смутилась Таня. — У меня страничка небольшая.
— Слушайте, а давайте я вас своей подруге порекомендую? — глаза у женщины загорелись. — Она блогер, мамочка популярная, у неё аудитория огромная. Тысяч пятьдесят подписчиков, все молодые мамы. Если она про вас расскажет — заказов валом будет! Вы только представьте!
Таня даже растерялась.
— Правда? А... а зачем ей это?
— Ну как зачем? Контент! — засмеялась женщина. — Ручная работа, молодая мама, бизнес с нуля. Это же интересно людям! Давайте я ей напишу?
*****
Клиентка сдержала слово и уже через неделю Таня сидела в красивой, светлой квартире на девятом этаже. За окном было серое февральское небо, а в комнате — тепло, уютно и пахло кофе и ванилью. На полу валялись детские игрушки, на диване — ноутбук, а напротив Тани, поджав под себя ноги, сидела Марина. Тот самый блогер, о которой рассказывала клиентка.
Таня зашла в её инстаграм перед встречей и обомлела — пятьдесят тысяч подписчиков, красивые фото, ровная жизнь, идеальные дети. Она думала, что увидит важную даму с холодным взглядом, а Марина оказалась простой, в растянутом свитере и джинсах, с хвостиком на голове.
— Тань, ты чай будешь? Кофе? Я кофе варю, но если хочешь, могу чай, — Марина уже хозяйничала на кухне, гремела чашками.
— Кофе, если можно, — Таня робко присела на краешек стула.
— Да садись нормально, не бойся, — засмеялась Марина. — Я такая же, как ты, только сплю меньше и психую чаще. Вон, видишь бардак? Убирала вчера целый день, а сегодня опять как Мамай прошел. Двое детей — это диагноз.
Таня расслабилась чуть-чуть. Марина поставила перед ней большую кружку с кофе, присела напротив и с интересом уставилась на Таню.
— Ну, давай знакомиться. Мне Лена про тебя рассказывала. Ты, говорит, такие вещи вяжешь — закачаешься. Покажешь?
Таня разложила на столе свои работы. Пинетки, шапочки, пледы, пару шали. Марина брала каждую вещь в руки, вертела, рассматривала, щупала.
— Слушай, а это ж классно, — говорила она искренне. — А это что за узор? Сложный? А из этой пряжи я себе хочу свитер, но где ж время вязать...
Она отложила вещи и посмотрела на Таню уже серьезно.
— Тань, я сниму про тебя видео. Ты не бойся, это быстро. Покажу твои работы, расскажу твою историю. Без подробностей, конечно, так, в двух словах: мама в декрете, муж бросил, вяжет, выживает. Люди такое любят, это продается. Понимаешь, история должна быть. Не просто «вяжу на заказ», а «вяжу, потому что по-другому никак, а еще у меня сын маленький и бабушка помогла». Это цепляет. Только ты должна быть готова, что заказов будет много. Справишься?
Таня сглотнула комок в горле. Глаза защипало, но она сдержалась.
— Постараюсь, — сказала тихо.
— Не «постараюсь», а «сделаю», — поправила Марина. — Ты, я вижу, девка упрямая. Такие всегда выкарабкиваются. Ладно, поехали.
Она достала телефон, штатив, настроила свет из окна.
— Садись вот сюда, вяжи что-нибудь. Спицы в руки возьми. Я буду снимать, ты не смотри в камеру, делай своё дело. Я буду говорить, а ты просто сиди. Договорились?
Таня кивнула. Взяла в руки начатые пинетки, спицы привычно задвигались. Марина снимала то крупным планом руки, то общий план, мельком показала Пашу, который сидел в слинге и таращился на незнакомую тетю.
— А это младший помощник, — улыбнулась Марина в камеру. — Тоже в деле. Ну всё, готово. Завтра выложу. Держись, Тань.
На следующий день Таня покормила Пашу завтраком, уложила его на дневной сон, залезла в телефон и… обомлела.
Уведомления сыпались одно за другим. Сообщения, комментарии, запросы в друзья. Она открыла видео — его посмотрели уже пять тысяч раз. Пять тысяч! За сутки!
Она включила звук и увидела себя. Со стороны. Сидит, вяжет, глаза опущены, спицы мелькают. Пашка рядом, ручки тянет. Маринин голос за кадром рассказывает: «Познакомьтесь, это Таня. Ей 22 года, она мама годовалого Паши. Полгода назад муж ушел, оставил с ребенком без денег. А Таня вяжет. Вяжет ночами, когда сын спит. Ей помогла пожилая соседка — дала пряжу. Теперь Таня продает свои работы. Посмотрите, какая красота! Поддержите молодую маму, заказы принимает в директ».
Таня смотрела и не узнавала себя. Та девушка на экране казалась ей сильной. Спокойной. Настоящей мастерицей. Она открыла комментарии.
«Какая умничка! Просто героиня!»
«Сколько стоит плед? Хочу такой же!»
«Боже, какие ручки золотые! Дай Бог ей сил!»
«Девушка, дайте ссылку, где заказать шапочку?»
«А в другие города отправляет?»
«Какая красивая, и сыночек лапочка. Держись, мама!»
Таня читала и плакала. Слезы текли по щекам, капали на телефон, а она всё читала и читала. Кто-то писал слова поддержки, кто-то спрашивал про заказы, кто-то просто ставил сердечки.
А потом посыпались сообщения. Одно за другим. Таня не успевала открывать. Пинетки, шапочки, пледы, шали, костюмчики, носочки, варежки. Из её города и из других. Москва, Питер, даже какой-то далекий Владивосток.
«Можно заказать?»
«А сколько стоят пинетки?»
«Хочу такой же плед, как в видео, только голубой»
«А шапочку с ушками мышонка свяжете?»
Таня сидела до поздней ночи. Отвечала, записывала заказы в тетрадку, договаривалась о ценах, объясняла про сроки. Голова шла кругом. К полуночи в тетрадке было записано семнадцать заказов. Семнадцать!
Пашка проснулся, захныкал. Таня покормила его, уложила снова и села перечитывать список. Глаза слипались, но спать было нельзя — надо было понять, сколько пряжи нужно, сколько времени уйдет, успеет ли она одна.
— Я одна не успею, — прошептала она в темноту. — Господи, что же делать?
Утром, едва дождавшись приличного часа, Таня собрала Пашку и побежала к бабе Нине. Баба Нина как раз пила чай с сушками, смотрела телевизор. Открыла дверь, увидела Таню с красными глазами и всплеснула руками.
— Ты чего, девка? Случилось что? Проходи давай, не стой на пороге.
— Нина Ивановна, — выпалила Таня с порога. — Беда! Вернее, не беда, а... заказов много! Очень много! Я одна не справлюсь! Что делать?
Она вывалила на стол тетрадку с записями. Баба Нина надела очки, перелистала страницы, присвистнула.
— Ничего себе. И все хотят? И пинетки, и пледы, и шапки? Ох ты ж... Ну, Таня, поздравляю. Твой час настал.
— Какой час? — Таня чуть не плакала. — Я же не успею! Люди ждать будут, ругаться будут, а я не успею!
— Цыц, — прикрикнула баба Нина строго. — Не реви. Дело житейское. Садись, чай пей, успокойся. Я тебе сейчас кое-что скажу и дело сразу пойдет! Еще спасибо скажешь!
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подписаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.