Я не думала, что когда-нибудь снова его увижу. И уж точно не представляла, что он скажет мне тогда.
Я везла коляску через заснеженный двор, дочка сопела в конверте, розовые щёки торчали из-под капюшона. И вдруг – он. Алексей. Стоял у подъезда, мял в руках сигаретную пачку, смотрел на нас. Я остановилась. Сердце забилось где-то в горле.
Он сделал шаг, другой. Опустил глаза на коляску. Дочка как раз проснулась и загукала.
– Лен… – голос у него сел. – Можно?..
Я не ответила. Просто ждала. А он вдруг выдохнул:
– Прости меня. Я тогда был дураком. Но нам… мне же не нужен был этот ребенок, да? А теперь смотрю на неё…
Я усмехнулась. Странно, но злости уже не было. Только усталость и какое-то спокойное знание: он ничего не понял. До сих пор.
====
В то утро я проснулась от того, что к горлу подкатила тошнота. Рванула в ванную, долго стояла над раковиной, но ничего не выходило. Странно. Вчера ели с Иркой в кафе шаурму – может, она?
Я умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Бледная, под глазами синяки. Я вечно не высыпалась: учёба в институте, подработка курьером, ещё и Лёшка дёргал: то гулять, то с его друзьями тусоваться. А тут тошнота. Но критические дни… когда они были в прошлый раз? Я застыла с зубной щёткой в руке.
В комнату постучала мать:
– Ленка, долго ты там? Опоздаешь!
Я выплюнула пасту, вытерла лицо и пошла на кухню. Мать уже гремела сковородкой – жарила яичницу. Отец пил чай, уткнувшись в телефон.
– Опять ночью в телефоне сидела? – буркнула мать, не оборачиваясь. – Мешки под глазами, смотреть страшно.
– Мам, я спать хочу, – отмахнулась я, села за стол.
Отец поднял глаза, кивнул, снова уткнулся. Он вообще мало говорил. Работа сварщиком выматывала, домой приходил – сразу на диван или за телефон.
Я пила чай, а в голове стучало: «Когда же все-таки они были? Наверное, в середине февраля? А сейчас начало марта…» И тут до меня дошло: я даже не помню. Раньше всегда записывала в календаре, а этот календарь старый, ещё с прошлого года, я забыла купить новый. Паника накатила резко, как тот приступ тошноты.
Я допила чай, сказала, что побежала, и вылетела из дома. Вместо института зашла в аптеку. Купила два теста, сунула в рюкзак и поехала к Ирке – у неё всегда можно спрятаться.
Ирка жила в общаге, но её соседка уехала на неделю. Я ворвалась к ней, скинула куртку:
– Ир, мне срочно нужен твой туалет.
– О, привет. Проходи, – она удивилась, но спорить не стала.
Я закрылась, дрожащими руками распаковала тест. Через три минуты две полоски. Яркие, чёткие. Я села на край ванны, и мир как будто исчез. Потом вышла, протянула тест Ирке.
Она посмотрела, присвистнула:
– Ничего себе. Лен, это… А Лёшка знает?
Я покачала головой.
– Ну ты чего? Надо сказать. Может, он обрадуется?
Я вспомнила наши разговоры. Лёшка всегда говорил: «Детей – лет через десять, сначала карьеру сделаем». Какая у него карьера? Он на втором курсе колледжа, подрабатывает курьером. Мы вместе два года, но я уже понимала: он не торопится взрослеть.
– Ир, он не обрадуется, – сказала я тихо.
– А ты сама-то как? Хочешь?
Я молчала. Хочу ли? Я никогда не думала о детях серьёзно. Но сейчас, когда увидела эти две полоски… Странное тепло разлилось в груди. И ужас.
– Не знаю, – ответила я.
– Ладно, давай не паникуй. Сначала скажи ему, потом решишь. Я с тобой.
Мы проговорили часа два. Ирка, как обычно, сыпала шутками, и мне стало легче. К вечеру я позвонила Лёшке, попросила встретиться. Он сказал: «Давай в парке, я там с пацанами».
====
Парк возле моего дома – маленький, с чахлыми деревьями и лавочками. Я пришла первой, села, вцепилась в рюкзак. Лёшка появился через десять минут, подошёл, чмокнул в щёку:
– Что стряслось? Ты по голосу какая-то…
Я выдохнула:
– Лёш, я беременна.
Он замер. Потом засмеялся:
– Шутишь?
– Нет. Тест показал.
Он сел рядом, потом вскочил, прошёлся. Я смотрела на него, и внутри всё сжималось.
– Слушай, это… это ошибка. Тест же врут. Сходи к врачу, – он говорил быстро, не глядя на меня.
– Схожу. Но я чувствую…
– Лен, ну какой ребёнок? Ты посмотри, нам же по девятнадцать! Учёба, ничего нет. Мы не готовы.
Я молчала.
Он остановился, посмотрел на меня, и вдруг его лицо стало жёстким:
– Короче, нам не нужен этот ребенок. Ты понимаешь? Не нужен. Сделай аборт, и всё.
Слова упали как камни. Я смотрела на него и не узнавала. Где тот весёлый Лёшка, с которым мы мечтали о будущем?
– Ты серьёзно? – только и смогла выдохнуть я.
– Да. Я не готов становиться папашей. И ты не готова. Это всё испортит. Подумай сама.
Он сел рядом, взял мою руку:
– Лен, ну давай не будем рушить себе жизнь. Всё наладится. Сходишь к врачу, сделаешь, и забудем.
Я выдернула руку.
– Мне нужно подумать.
– Думай. Но я сказал своё мнение.
Он посидел ещё минуту, потом встал:
– Ладно, пацаны ждут. Ты это… не кисни. Завтра позвоню.
И ушёл. А я осталась на лавочке. Вечерний воздух холодил щёки. Я смотрела на пустые качели и думала: как же так? Мы же любили друг друга. Или нет?
====
Домой я вернулась поздно. Мать уже заводилась: «Где шлялась? Ужин на плите!» Я отмахнулась, ушла в комнату. Ночью не спала, смотрела в потолок. А на следующий день записалась к врачу.
В женской консультации пахло хлоркой и чем-то сладким. Врач, Елена Викторовна, посмотрела результаты анализов, кивнула:
– Беременность восемь недель. Встаём на учёт?
Я растерянно кивнула.
– А папа где? – спросила она спокойно.
– Он… не хочет.
Врач вздохнула:
– Деточка, тебе девятнадцать. Решение только за тобой. Но если будешь оставлять – готовься, будет трудно. Родные знают?
– Пока нет.
– Подумай. Если что, приходи, поговорим.
Домой я шла пешком через весь город. Холодный ветер задувал под куртку, а в голове было пусто. Вечером, когда родители сели ужинать, я сказала:
– Мне надо вам кое-что сказать.
Мать подняла брови:
– Опять двойку получила?
– Нет. Я беременна.
Ложка у матери упала в тарелку. Отец замер с куском хлеба. Стало так тихо, что слышно было, как в холодильнике гудит мотор.
Мать побледнела, потом покраснела:
– Что? Ты… ты с ума сошла? Какая беременность? Ты же дура ещё! А Лёшка этот? Женится, что ли?
– Он не хочет, – сказала я.
– Чего не хочет? Ребёнка? Ах ты… – мать вскочила, забегала по кухне. – А ты? Ты что думаешь? Оставишь? Да ты кто такая? Сама ещё ребёнок! Мы тебя на ноги ставим, а ты…
– Татьяна, тише, – подал голос отец.
– Тише? Ты слышал? Она позорить нас будет! Все соседи узнают, пальцем показывать станут! Я на работу выйти не смогу!
Я сидела, сжавшись в комок. Старалась не плакать. Только смотрела на мать и видела её страх, её злость. А отец молчал, комкал хлеб.
– Короче, – мать остановилась, – завтра же идёшь и делаешь аборт. Я позвоню, договорюсь. Пока есть время.
Я подняла голову:
– Я не пойду.
– Что? – мать аж поперхнулась.
– Я не пойду на аборт. Я оставлю ребёнка.
Тут вскочил и отец. Ударил кулаком по столу, так что ложки подпрыгнули:
– А нас ты спросила? Мы тут жить будем с этим… орущем! Денег нет, места нет, ты учиться должна! Какая дурость!
Я встала:
– Это моя жизнь и мой ребёнок. Вы можете не помогать. Я справлюсь.
И вышла, хлопнув дверью. В коридоре натянула куртку и выбежала на улицу. Ноги сами принесли к Ирке. Она открыла, увидела моё лицо и сразу обняла.
В общаге мы пили чай, я рассказывала, а Ирка кивала, ругалась:
– Дураки они все. Лен, ты молодец, что решила. Я с тобой, чем смогу – помогу.
– А если я не справлюсь? – шептала я.
– Справишься. Ты сильная.
====
Дни тянулись как резиновые. Мать не разговаривала, отец прятал глаза. Лёшка звонил пару раз, но когда я сказала, что не пойду на аборт, он бросил трубку. А потом пришёл лично.
Мы встретились во дворе. Он был злой:
– Ты что, совсем ку-ку? Я же сказал – не нужен нам этот ребёнок! Если оставишь, мы расстаёмся.
Я смотрела на него и вдруг поняла: а мне уже всё равно.
– Тогда я пошла, – сказала я.
Он опешил:
– Ты серьёзно?
– Конечно. Ты сам решил. Иди.
Он постоял, плюнул и ушёл. А я почему-то улыбнулась. Стало легче. Одна так одна.
Но дома легче не становилось. Мать всё пилила, иногда плакала, иногда кричала. Отец молчал и пил чай. Как то я зашла на кухню налить чаю, а он достал из кармана тысячу рублей, положил на стол:
– Купи себе что надо.
Я чуть не расплакалась. Спрятала деньги и ушла.
Месяц шёл за месяцем. Живот рос, я ушла в академический отпуск. Мать сначала ворчала, но потом как-то притихла. Однажды вечером она села рядом:
– Ну и что ты думаешь делать дальше?
– Рожать, растить. Потом выйду на работу, – пожала плечами я.
– А жить на что?
– Подработка есть, удалённо. Потом пособие.
Мать вздохнула:
– Глупая ты. Ладно… Я с тобой, если что.
Я обняла её. Впервые за много месяцев.
А потом случилось то, что стало поворотом. Я шла из консультации, встретила нашу соседку тётю Зою – ту, что вечно всех осуждает. Она увидела мой живот, поджала губы:
– Ай-яй-яй, бесстыдница. Мать-то как убивается. В подоле принесла.
Я промолчала, прошла мимо. Но дома разревелась. И тут мать неожиданно встала на мою защиту: вышла в подъезд и при всех сказала тёте Зое:
– Вы, Зоя, помолчали бы. Моя дочь не одна такая. И внука моего не смейте трогать. Поняли?
Тётя Зоя крякнула и ушла. А я смотрела на мать и верила: всё будет хорошо.
====
Роды начались неожиданно, в середине января. Я проснулась ночью от боли. Схватки. Толкнула мать, та вскочила, засуетилась, вызвала скорую.
Помню только крик, усталость и этот маленький комочек, который положили мне на грудь. Дочка. Крошечная, красная, сморщенная. Я смотрела на неё и плакала от счастья.
Через три дня нас выписали. Мать встречала у входа, держала в руках огромный букет почему-то гвоздик.
– Ну, давай сюда мою внучку, – сказала она, и голос у неё дрогнул.
Дома ждал отец. Он сколотил из фанеры какую-то кроватку – неуклюжую, но все-равно красивую. Поставил в моей комнате.
– Это пока, потом нормальную купим, – буркнул он и ушёл на кухню.
А я положила дочку в эту кроватку и вдруг подумала: «Какая же я счастливая».
====
Первые недели были тяжёлыми: бессонные ночи, крики, пелёнки. Но мать была рядом, учила, помогала. Ирка приносила продукты, иногда сидела с малышкой, пока я спала. Отец по вечерам заходил, смотрел на внучку и улыбался в усы.
Алексей не появлялся. Я и не ждала. Иногда думала о нём, но без боли – скорее с удивлением: неужели я его любила?
В марте я впервые вышла гулять с коляской. Весна выдалась снежная, но солнце уже пригревало. Я катила коляску по двору, слушала, как дочка сопит, и чувствовала себя почти счастливой.
И тут он появился. Алексей. Стоял у подъезда, курил. Увидел меня, замер.
– Лен… – позвал он.
Я остановилась. Он подошёл, заглянул в коляску.
– Девочка? – спросил тихо.
– Да.
Он молчал долго. Потом выдохнул:
– Прости меня. Я тогда был дураком. Но нам… нам же не нужен был этот ребенок, да? А теперь смотрю на неё…
Я усмехнулась:
– Лёш, ты так и не понял. Ребёнок был нужен мне. И сейчас нужен. А ты… ты просто испугался. Так бывает. Но назад дороги нет.
Он поднял глаза, хотел что-то сказать, но я покачала головой:
– Иди. У тебя своя жизнь. У меня – своя.
Он постоял, потом развернулся и пошёл. А я посмотрела на дочку – она спала, смешно причмокивая губами. И я пошла дальше, катить коляску по хрустящему снегу.
====
Сейчас апрель. Дочке почти три месяца. Я сижу на кухне, пью чай, а она спит в кроватке. За окном капает с крыш, солнце заливает комнату. Мать гремит кастрюлями, напевает что-то из своего радио. Отец на работе.
Вчера встретила тётю Зою. Она остановилась, посмотрела на коляску и вдруг сказала:
– Красивая у тебя девочка. Вылитая ты в детстве. И протянула мне яблоко. Я взяла. Поблагодарила.
Мать потом долго смеялась: «Зоя-то, а! Ну молодец.».
Жизнь налаживается. Трудно, но я справляюсь. И знаете что? Я ни разу не пожалела о своём решении. Ни разу.
Потому что нам не нужен был этот ребёнок? Им – не нужен. А мне – да. И это главное.
Впереди много интересных историй. Буду рада комментариям!
Поддержите меня, если понравилось - поставьте лайк!
и Подпишись чтобы не потеряться