5 марта 1946 года был дан старт противостоянию сверхдержав, которое определило политическое лицо ХХ века. К тому времени меньше года прошло после разгрома гитлеровской Германии, а после завершения Второй мировой войны — чуть более полугода. Взаимоотношения недавних союзников после Потсдамской конференции переходили в стадию столкновения интересов. И речь Уинстона Черчилля в американском Фултоне стала знаковым событием, положившим начало холодной войне. Как это было, вспоминали «Известия».
Американский вояж сэра Уинстона
В конце 1945 года бывший и будущий премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль, проводивший в США длительный отпуск, принял приглашение Вестминстерского колледжа прочитать лекцию о «международных отношениях». Город Фултон, в котором располагается этот колледж, — малая родина президента США Гарри Трумэна. Черчилль увидел в этом совпадении возможность устроить спектакль со всемирным резонансом. Он сделал всё, чтобы Трумэн лекцию почтил своим присутствием. Уже 5 марта Черчилля и Трумэна торжественно встречал весь Фултон.
Кем был Черчилль в то время? Лидером оппозиции, отставным премьером, на которого работала репутация самого последовательного противника нацистов, который был причастен к победе во Второй мировой войне. Кроме того, он слыл остроумным и мудрым, чуть ли не провидцем. Ему трудно было отказать и в богатейшем политическом опыте. Трумэн возглавлял страну, чье экономическое лидерство после войны сомнений не вызывало. К тому же США стали монополистами по обладанию оружием массового уничтожения. В Вашингтоне считали атомную бомбу заявкой на мировое лидерство. Мириться с расширением политического влияния Москвы они не собирались.
Усилились позиции левых сил и, в частности, коммунистических партий во всём мире. Несмотря на значительные военные потери, Советский Союз стал мощнее. Черчилль приехал в США в разгар советско-британского конфликта в Иране. И даже в Англии побеждавшие на выборах лейбористы вполне способны были качнутся влево. Всё это удваивало страх сэра Уинстона перед усилением Советского Союза. Первоначально он назвал свое выступление «Мир во всём мире». Но эта формула слишком напоминала привычную риторику советских дипломатов. «Мускулы мира» — таково было окончательное название. В нем звучала угроза.
Переступив через приличия
С высокой трибуны Черчилль — мастер эффектных формулировок — витийствовал: «Мне трудно представить, чтобы обеспечение эффективных мер по предотвращению новой войны и развитию тесного сотрудничества между народами было возможно без создания того, что я бы назвал братским союзом англоязычных стран». Черчилль уверял, что «ни один человек ни в одной стране на нашей земле не стал спать хуже по ночам оттого, что секрет производства атомного оружия, а также соответствующая технологическая база и сырье сосредоточены сегодня, главным образом, в американских руках».
Назвав главными опасностями человечеству войны и тиранию, он указал на источник угроз: «Никто не может сказать, чего можно ожидать в ближайшем будущем от Советской России и руководимого ею международного коммунистического сообщества и каковы пределы, если они вообще существуют, их экспансионистских устремлений и настойчивых стараний обратить весь мир в свою веру». Он заявил, что от Штеттина на Балтийском море и до Триеста на море Адриатическом на Европу уже «опустился железный занавес». Речь не была прямолинейным «объявлением войны» мировому коммунизму.
Напустив страха, Черчилль проговорился: «Я не верю, что Советская Россия хочет новой войны». Сталина он назвал товарищем по военному времени, к которому он, Черчилль, «относится с глубоким уважением», намекнув, что компромисс еще возможен... Знаковым было и признание бывшего и будущего британского премьер-министра, что роль мирового арбитра после Второй мировой войны должны взять на себя Соединенные Штаты. Не Англия, а США. Для британца это непростое признание. И всё-таки всеобщее внимание привлекла решимость Черчилля действовать против «советской экспансии». Он перешел границы приличий, которые приняты среди великих держав. На дипломатической языке, несмотря на оговорки, это означало решительный переход от сосуществования к конфронтации.
Речь продолжалась меньше 45 минут, но опытный политик успел затронуть сразу несколько болевых точек и добился главного: никто в мире не мог пропустить эту речь мимо ушей. Черчилль снова оказался на вершине большой политики. Термин «холодная война» ввел в употребление не он. За полгода до Фултонской речи его употребил писатель Джордж Оруэлл. Но именно Черчилль превратил это выражение в политическую реальность.
Декларации о том, что весь «цивилизованный мир» надеется на хозяина Белого дома, безусловно, льстили самолюбию американского президента. Все понимали, что эта речь не может не вызвать раздражение Кремля. Перед выступлением Черчилль передал конспект своего выступления Трумэну, и президент США заметил, что речь вызовет большой скандал, но в перспективе сыграет положительную роль. Публично Трумэн, как действующий президент крупнейшей державы, воздержался от того, чтобы поддержать британского союзника, но явно солидаризировался с этой доктриной. Черчилль был частным лицом, его не сковывали дипломатические резоны.
Сэр Уинстон оставался британцем. Он опасался, что его фултонская импровизация будет с предубеждением воспринята в Лондоне — и после выступления послал письмо своему сопернику, премьеру-лейбористу Клименту Эттли и министру иностранных дел Эрнесту Бевину, в котором утверждал, что небольшая демонстрация силы необходима для урегулирования отношений с СССР.
Ответ Москвы
Сталин получил текст выступления в тот же день, но с ответом не торопился. В советской прессе появилась статья историка Евгения Тарле «Черчилль бряцает оружием», в которой речь шла, кроме прочего, о колониальных аппетитах англичан.
Ну, а 14 марта со страниц «Правды» выступил с установочными тезисами сам Сталин. Он был даже более резок, чем его британский визави. Сталин констатировал: «Причиняет ли речь Черчилля ущерб делу мира и безопасности? Безусловно, да. По сути дела, г. Черчилль стоит теперь на позиции поджигателей войны. И г. Черчилль здесь не одинок — у него имеются друзья не только в Англии, но и в Соединенных Штатах Америки. Следует отметить, что г. Черчилль и его друзья поразительно напоминают в этом отношении Гитлера и его друзей. Гитлер начал дело развязывания войны с того, что провозгласил расовую теорию, объявив, что только люди, говорящие на немецком языке, представляют полноценную нацию. Г-н Черчилль начинает дело развязывания войны тоже с расовой теории, утверждая, что только нации, говорящие на английском языке, являются полноценными нациями, призванными вершить судьбы всего мира».
Черчилль первым позволил себе агрессивный тон в общении с Москвой. Советская сторона выбрала для напряженного диалога еще более твердую интонацию и жесткую риторику. Клеймо «поджигатель войны» с тех пор надолго закрепилось за Черчиллем в советской прессе.
Фото: РИА Новости/Михаил ОзерскийРисунок художников Кукрыниксов «Черчилль» из серии «Поджигатели войны у позорного столба»
В условиях американской монополии на ядерное оружие Советскому Союзу удалось отстоять свой суверенитет. В том числе — методами активной дипломатии с ооновской трибуны. Но уже в марте 1946 года Кремль показывал, что у него есть все основания, чтобы не опасаться прессинга с Запада. Уверенность внушала и военная сила, и миллионы людей, симпатизировавших стране, победившей фашизм. Именно поэтому «горячая» война с Советским Союзом была для Запада невозможна. Пришлось затевать войну холодную, построенную на политике санкций, провокаций, на активном противостоянии разведки и пропаганды. Англо-американскому блоку не удалось остановить расширение советского влияния. Принцип партийной дисциплины помог советской дипломатии сформировать достаточно управляемое сообщество стран, составивших «социалистический лагерь».
Противостояние перешло в долговременный режим. От Фултонской речи прямая дорога до плана Маршала, когда американцы оказали финансовую и военно-политическую помощь странам Западной Европы в обмен на размещение там американских военных баз и дипломатическую лояльность. Это стало гарантией от расширения социалистического лагеря в Европе. Хотя и во Франции, и в Италии коммунистические партии были весьма популярны. Перед ними выстроили барьер. Об остроте противостояния в холодной войне свидетельствовало торжество «маккартизма» и «охоты на ведьм» (а точнее — на сторонников мира с СССР) в США, и организация военного союза НАТО.
Первое десятилетие холодной войны было наиболее опасным и напряженным. Оно вместило победу коммунистической партии в Китае, кровопролитную войну в Корее, в которой единственный раз в истории американцы воевали против советских солдат и офицеров. Потом настало время тревожного равновесия между двумя мировыми центрами притяжения. Холодная война едва не перешла в горячую в октябре 1962 года, когда американцы попытались навязать свою волю коммунистической Кубе. Но и тогда двум сторонам удалось удержаться от непоправимого.
Атавизмы Фултона
Сегодня стереотипы холодной войны не списаны в архив на Западе. Даже в первые годы после распада Советского Союза, когда у нас считали, что противостояние с Вашингтоном больше неактуально, в Америке продолжали смотреть на Россию через трумэновские очки и стремились к дальнейшему ослаблению нашей страны... Вроде бы идейный спор между нашей страной и Штатами после 1990 года прервался. В России отказались от строительства коммунизма, а США качнулись от правого консерватизма в сторону толерантности. Но они, как и британцы, неизменно забывают о ней, когда речь идет о финансовой выгоде и политических амбициях.
1 февраля 1992 года президенты России и США Борис Ельцин и Джордж Буш подписали декларацию о завершении холодной войны. Но это был лишь политический спектакль, рассчитанный на впечатлительную публику. Американцы воспринимали себя победителями в этом противостоянии. И считали вполне естественным, что отныне Вашингтону принадлежит исключительная роль мирового гегемона и арбитра. Это проявилось и во время Югославского кризиса, и — не раз — на Ближнем Востоке, и на пространстве бывшего Советского Союза и — совсем недавно — в Венесуэле.
Результат этой политики — военные базы США по всему миру, высокомерная и агрессивная риторика по отношению к «непокорным» странам. Попытки (правда, не слишком удачные) ограничить возможности для экономического развития потенциальных и явных конкурентов. Политика остракизма, «культуры отмены», когда принцип «мягкой силы» переходит в прямое варварство. Эхо Фултона. Что можно противопоставить «баррикадному мышлению» холодной войны? Только уважение к самобытности народов и культур. Принцип многополярности, который соответствует нынешнему уровню развития цивилизаций.
Автор — заместитель главного редактора журнала «Историк»