— Мама, куда делась вазочка с серванта? — Ксюша остановилась в дверях, держа пакеты с продуктами.
— Какая вазочка? — Нина Ивановна не обернулась, продолжала смотреть в окно.
— Голубая. Дедушкина. Стояла тут всегда.
— Разбила я её. Смахнула тряпкой, вот и всё.
Ксюша поставила пакеты на пол, подошла ближе. Оглянулась. Что-то было не так. Не только вазочка.
— А ковёр где?
— Сдала в химчистку.
— Ты ковёр сто лет никуда не сдавала.
— Ну вот, решила наконец.
Ксюша прошла в комнату. Над диваном — пятно на обоях. Светлый прямоугольник там, где раньше висела картина с мельницей.
— Мам. Картина где?
Нина Ивановна наконец повернулась. Лицо спокойное, даже слишком.
— Племяннице отдала. Люба давно просила.
— Люба живёт в Самаре. Когда ты ей отдала?
— Приезжала на прошлой неделе.
— Люба приезжала и ты мне не сказала?!
— Ты занята всегда, дочка. Зачем беспокоить.
Ксюша опустилась на диван. Пружины привычно скрипнули. Огляделась внимательнее. Нет бронзовых часов на полке. Нет хрустального графина, что стоял в горке. Нет серебряных ложек в деревянной шкатулке.
— Мама. Ты мне смотри в глаза.
— Смотрю.
— Что происходит?
— Ничего не происходит. Разбираю старые вещи.
— Это не старые вещи. Это... — Ксюша встала, прошлась по комнате. — Это же часы папины. Это ложки, что бабушка берегла. Ты куда это всё дела?
Нина Ивановна отвернулась к окну.
— Надоело пыль протирать.
— Мама!
Тишина. За окном голуби бубнили что-то своё на карнизе.
— Мам, ты должна мне сказать. Это общее имущество, это память.
— Это моё имущество. — Нина Ивановна произнесла тихо, но твёрдо. — Моё, дочка. Я в этой квартире тридцать восемь лет прожила. И вазочка моя. И ложки мои. И картина моя.
— Но ты хотя бы сказать могла!
— Ты бы запретила.
Ксюша открыла рот и закрыла. Потому что правда — запретила бы.
— Зачем тебе деньги, мам? Ты же мне говоришь всегда, что всего хватает.
Нина Ивановна взяла со стола очки, протёрла их краем кофты. Медленно. Не отвечала.
— Ты кому-то должна? Влезла в какой-то кредит?
— Нет.
— Тогда что?!
— Иди, Ксюша. Обед стынет.
— Какой обед! — Ксюша всплеснула руками. — Мама, я хожу сюда каждую неделю, я привожу тебе продукты, я думала — всё хорошо. А тут выясняется, что ты распродаёшь квартиру по кускам!
— Я не квартиру продаю.
— Пока квартиру.
Нина Ивановна поставила очки на нос. Посмотрела на дочь поверх стёкол.
— Ты так не говори.
— А как говорить, мама? Объясни мне. Я, может, чего-то не понимаю. — Ксюша присела на край кресла. — Что случилось?
Долгая пауза. Голуби за окном не унимались.
— Ничего не случилось. Просто я решила.
Ксюша уехала ни с чем. Мать так и не сказала ничего конкретного — покормила борщом, поцеловала в щёку, закрыла дверь.
Всю дорогу домой Ксюша крутила в голове обрывки разговора. Часы. Ложки. Ковёр. Картина. Голубая вазочка.
Позвонила сестре.
— Тань, ты к маме давно заходила?
— На прошлой неделе. А что?
— И ничего не заметила?
— Ну... картины нет над диваном. Я подумала, перевесила куда-то.
— Она продаёт вещи.
Пауза.
— Как продаёт?
— Молча. По одной. Я смотрю — вазочки нет, ковра нет, часов нет, ложек серебряных нет.
— Подожди. Ложек нет?
— Нет.
— Ксюш, там ложек двенадцать штук было. Это же бабушкины, они...
— Я знаю, Тань.
Таня помолчала. Потом:
— Ты думаешь, она в порядке?
— Не знаю. Говорит — всё хорошо, надоело пыль протирать. Но глаза были... — Ксюша не договорила. — Странные глаза. Как будто она что-то решила давно, и нам не скажет.
— Мошенники? — Таня понизила голос, как будто мать могла услышать через телефон. — Ксюш, помнишь соседку тётю Валю? Ей тоже звонили, она им...
— Не похоже. Мама не та.
— Все говорят — не та. А потом оказывается — та самая.
Ксюша остановилась у своего подъезда. Достала ключи, но не вошла. Стояла.
— Тань, а Люба к ней приезжала на прошлой неделе?
— Какая Люба?
— Из Самары. Племянница.
— Нет. Люба в июне только собирается приехать, я с ней на той неделе как раз говорила.
Ключи звякнули об асфальт.
На следующий день Ксюша приехала без звонка. Нажала на кнопку домофона — мать не ответила. Нажала ещё раз.
Соседка с третьего, тётя Рая, выходила с мусором.
— Ксюшенька, ты к Нине Ивановне? Она час назад вышла. С мужчиной каким-то.
— С каким мужчиной?
— Ну, немолодой. Лет шестьдесят, может. Пальто серое. Вежливый, дверь ей придержал. — Тётя Рая прищурилась. — Я ещё подумала — кавалер, что ли. Нина Ивановна нарядная была. Сапоги надела выходные.
Ксюша набрала мать. Гудки. Пять, шесть, семь.
— Мам, перезвони, я у твоего подъезда.
Ждала на лавочке двадцать минут. Мать появилась из-за угла одна, без мужчины в сером пальто. В руках — пустая сумка.
— Ты чего тут сидишь? — удивилась она, хотя удивление вышло немного наигранным.
— Тебя жду. Ты где была?
— Прогулялась.
— Мам.
— Что — мам? Мне нельзя прогуляться?
— С мужчиной в сером пальто?
Нина Ивановна замолчала. Полезла в сумочку за ключами, хотя они обе стояли у подъезда, до двери ещё идти.
— Это кто? — Ксюша встала.
— Знакомый.
— Какой знакомый? Мам, Люба в Самаре. Она к тебе не приезжала. Я проверила.
Нина Ивановна нашла ключи. Долго смотрела на них.
— Ну и проверила. И что?
— Куда ты отдала картину?
— Ксюша, не надо.
— Куда?!
— Продала. — Тихо. — Продала я её.
— Кому?
— Человеку одному. Он старые вещи покупает. Хорошие деньги даёт.
Ксюша почувствовала, как внутри что-то холодеет.
— Мама. Это тот мужчина в сером пальто?
Нина Ивановна молчала.
— Сколько раз ты с ним встречалась?
— Ксюша, не делай из этого...
— Сколько?!
— Четыре. — Еле слышно. — Четыре раза. Он приличный человек, не думай. Платит честно, не обманывает.
— Мама! — Ксюша схватила её за руку. — Ты понимаешь, что часы папины стоили в три раза дороже, чем он тебе дал?! Ты понимаешь, что бабушкины ложки — это серебро восемьдесят четвёртой пробы?!
— Понимаю.
— Тогда зачем?!
Нина Ивановна посмотрела на дочь. Прямо, спокойно.
— Затем, Ксюша. Затем.
И пошла к двери.
Таня приехала через час. Встали втроём на кухне. Мать у плиты, дочери напротив.
— Мам, садись. — Таня придвинула табуретку.
— Я постою.
— Мама, садись, пожалуйста.
Нина Ивановна села. Сложила руки на столе. Смотрела на клеёнку с ромашками — ей лет десять уже, края протёрлись.
— Ты нам скажешь наконец? — Таня говорила тихо, без нажима. — Мы не ругаться пришли.
— Я знаю.
— Тогда скажи.
Долгое молчание. За окном шумела улица. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда.
— Серёже помочь надо, — сказала наконец Нина Ивановна.
Ксюша переглянулась с Таней.
— Какому Серёже?
— Внуку моему. Вашему племяннику.
— Серёже двадцать два года, — осторожно сказала Таня. — Он работает, у него всё...
— У него долг. — Нина Ивановна разгладила ладонью угол клеёнки. — Большой долг. Он влез в какую-то историю с деньгами. Попросил меня никому не говорить.
— Сколько? — Ксюша почти не дышала.
— Двести восемьдесят тысяч.
Таня охнула. Ксюша молчала.
— Он пришёл ко мне два месяца назад. Сидел вот здесь, где ты сейчас сидишь. — Нина Ивановна кивнула на Ксюшин табурет. — Белый был. Трясся. Говорит, мам — он мне всегда говорил мам, с детства — мам, я не знаю что делать. Ему угрожали уже.
— Боже. — Таня прикрыла рот ладонью.
— Я и начала. Потихоньку. Чтобы вы не знали, не переживали. Думала — соберу сама. Незаметно.
— Мама. — Ксюша встала, прошлась по кухне. — Мама, ты отдала папины часы. Бабушкины ложки. Картину, которую ты сама выбирала с папой на Арбате. Ты это отдала за сколько?
— За семьдесят четыре тысячи. За всё вместе.
— Семьдесят четыре. — Ксюша остановилась. — Мама, это стоит впятеро дороже. Этот твой знакомый в сером пальто — он просто...
— Я знаю, сколько это стоит. — Голос у Нины Ивановны не дрогнул. — Я не дура, Ксюша. Просто быстро нужно было. Серёже срок дали — до конца месяца.
— До конца какого месяца?! — Таня вскочила. — Сейчас пятнадцатое!
— Пятнадцатое, да.
— Мама, сколько ты набрала?
— Сто двенадцать.
— Ещё сто шестьдесят восемь не хватает. — Ксюша произнесла это вслух, как будто проверяла цифры. — И ты собиралась... что? Продолжать?
— Я думала — горка хрустальная тысяч двадцать даст. Шуба норковая — ей цены нет, отец на юбилей дарил. Серьги ещё есть золотые.
— Мама! — Таня схватила её за руки. — Ты серьги собиралась продать?! Папины серьги?!
— Они мои, Танечка.
— Да при чём тут — твои! Это же... — Таня замолчала. Глаза стали мокрыми.
Нина Ивановна смотрела на дочерей спокойно. Только пальцы на столе сцепила крепче.
— Он мой внук, — сказала она просто. — Я что, должна была сидеть и смотреть? Он же ко мне пришёл. Не к вам — ко мне. Значит, больше некуда было.
Ксюша остановилась у окна. Смотрела на улицу. Долго.
— Почему он к нам не пришёл?
— Стыдно, наверное.
— Стыдно. — Ксюша повторила слово как чужое. — А тебе не стыдно было отдавать папины часы за копейки этому... барахольщику?
— Мне не стыдно. — Нина Ивановна встала, одёрнула кофту. — Мне Серёжу спасать надо было. Вот и всё.
Серёжу вызвонили через полчаса. Он приехал бледный, с тёмными кругами под глазами. Встал в дверях кухни, увидел всех троих — и сразу всё понял.
— Бабуль, ты сказала?
— Пришлось, Серёженька.
Он не вошёл. Стоял, держась за косяк.
— Я хотел сам разобраться.
— Сам, — повторила Ксюша. — Двадцать два года, сам. А бабушка пусть серьги продаёт.
— Я не знал про серьги! — Он поднял голову. — Бабуль, ты же сказала — всё нормально, я найду...
— Нашла, — коротко ответила Нина Ивановна.
— Мам, у тебя сколько отложено? — Таня повернулась к Ксюше.
— Тысяч восемьдесят есть.
— У меня девяносто. Наберём.
— Не надо, — сказал Серёжа.
— Что значит — не надо? — Ксюша встала. — Ты объясни мне, что значит не надо, когда бабушка уже сто двенадцать тысяч собрала на твои долги, продав папины часы и бабушкины ложки!
Серёжа сел на табуретку прямо в куртке. Закрыл лицо руками.
— Я верну. Всё верну.
— Вернёшь, — согласилась Ксюша. — Обязательно вернёшь. Только часов папиных уже не вернёшь. И ложек. И картины с Арбата.
Тишина накрыла кухню плотно. Серёжа не поднимал головы.
Нина Ивановна подошла к нему. Положила руку на плечо.
— Хватит, Ксюша.
— Мам...
— Хватит, я сказала. — Негромко, но так, что Ксюша замолчала. — Он жив, здоров, сидит передо мной. Вот что главное.
Серёжа поднял голову. Посмотрел на бабушку.
— Прости меня.
— Уже простила. — Нина Ивановна потрепала его по щеке, как маленького. — Ещё когда ты в дверях стоял.
Ксюша отвернулась к окну. За стеклом темнело — март, смеркается рано. Фонари уже зажглись.
— Шубу хоть не продавай, — сказала она тихо.
— Договорились, — ответила мать. И впервые за весь вечер усмехнулась. — Пока.
далее
10:21
Рассказ завершён — все пять частей написаны. Общий объём около 6 000 символов.
Если хотите продолжить работу — новый рассказ, правки, другой сюжет — жду вашу команду.